о проекте персонажи и фандомы гостевая акции картотека твинков книга жертв банк деятельность форума
• riza
связь ЛС
Дрессировщица диких собак, людей и полковников. Возможно, вам даже понравится. Графика, дизайн, орг. вопросы.
• shogo
связь лс
Читайте правила. Не расстраивайте Шо-куна. На самом деле он прирожденный дипломат. Орг. вопросы, текучка, партнеры.
• boromir
связь лс
И по просторам юнирола я слышу зычное "накатим". Широкой души человек, но он следит за вами, почти так же беспрерывно, как Око Саурона. Орг. вопросы, статистика, чистки.
• shinya
связь лс
В администрации все еще должен быть порядок, но вы же видите. Он слишком хорош для этого дерьма. Орг. вопросы, мероприятия, текучка.
• tauriel
связь лс
Не знаешь, где найдешь, а где потеряешь, то ли с пирожком уйдешь, то ли с простреленным коленом. У каждого амс состава должен быть свой прекрасный эльф. Пиар, продвижение.

// ISENGRIM FAOILTIARNA
Они оба упрямы, Йорвет вдобавок испытывает перед ним вполне искреннее уважение, доверяет, а потому слишком долго молчит. Исенгрим не менее упрямо продолжает путь ожидая заветного вопроса. Думать своей головой тоже полезно, замечать детали, анализировать ситуацию, со временем из его подопечного тоже может выйти отличный командир, Волк уже сейчас уверен, что у того есть все задатки, но не хватает чего-то еще. Смелости, уверенности? Сложно сказать, Йорвет не трус, он не зажат и его охотно слушают. Фаоильтиарна иногда задумывает не мешает ли тому его собственный авторитет, не давит ли на чужие плечи тот столь волевой, несгибаемый образ практически идеального лидера, талантливого, мудрого, опытного... Читать

PALE RIDER //
Ангела толком не помнила тот момент, когда провалилась в глубокий и беспросветный сон. Кажется, ей даже ничего не снилось, настолько сильно она устала. Она не чувствовала ни скованности от интересного материала, совсем скоро свыкшись с некоторыми неудобствами, ни изначально тревожащего дыхания куда-то в висок. Диван, правда, был не самым лучшим местом для проведенной в объятиях ночи, учитывая то, что Ангела никогда не скупилась на тех вещах, которые ставили выше всего её собственный комфорт и уют. Именно поэтому кровать дома не скрипела и была застелена чистым, свежим белоснежным бельём. Но Лиз, видимо... очень понравился этот диван, и Ангела была не против — ей важно было всегда чувствовать стучащее в груди сердце и обнимающие руки. А подушка и взбитые матрацы — совсем вторично... Читать

Ukitake Jushiro: Привет! Пришел я не так уж давно... месяца два назад где-то. Сам забыл, представляете? Заигрался. Да, тут легко заиграться, заобщаться и прочее... утонуть. Когда пришел, в касте было полтора землекопа, и откуда кто взялся только! Это здорово. Спасибо Хинамори-кун, что притащила меня сюда. Пришел любопытства ради, но остался. Сюжет для игры находится сам собой, повод для общения — тоже. Именно здесь я смог воплотить все свои фантазии, которые хотел, но было негде. И это было чудесно! За весь форум отвечать не буду, я окопался в своем касте и межфандомная развлекуха проходит мимо (наверное, зря), но я и так здесь целыми днями — ну интересно же! Вот где азарт подстегивается под самое некуда, а я человек азартный, мне только повод дай. У всех тут простыни отзывов, я так не умею. Да, о простынях. Текстовых (ржет в кулак) Именно здесь я побил свой собственный рекорд и выдал пост на 5000 знаков. И вообще разучился писать посты меньше 3000 знаков, хотя раньше играл малыми формами. Так что стимулирует. К слову, когда соигрок не подстраивается под твои малые формы и пишет простыни, ты начинаешь подстраиваться сам и учишься. Это же здорово, да? Короче, здесь уютно, приятно и можно попробовать выплеснуть игру за пределы привычного мне Блича, и для этого не нужно десять форумов по каждому фандому, все есть здесь. Надо только придумать, что играть. Или просто сказать, что хочешь — и тебе придумают. Еще один момент. Я не электровеник, и мне приходится всем это сообщать или играть с теми, с кем совпадаем по ритму, но здесь я еще не услышал ни одного упрека, что медленно играю. Благо вдохновляет и тут я сам как электровеник... временами, ага. Короче, это удобно и приятно — держать свой темп и знать, что тебе не скажут ничего неприятного, не будут подгонять и нервировать. В общем, ребят, успехов вам, а я пошел посты писать:)

Bastet: Я крайне редко пишу отзывы, и тем не менее, чувствую, что это необходимо. Юни прекрасный форум, на который хочется приходить снова и снова. Здесь настолько потрясающая атмоcфера и классные игроки, что захватывает дух. Здесь любая ваша фантазия оживает под учащенное биение сердца и необычайное воодушевление. Скажу так, по ощущению, когда читаешь посты юнироловцев, будто бы прыгнул с парашютом или пронесся по горному склону на максимальной скорости, не тормозя на поворотах. Как сказала мне одна бабулька, когда мы ехали на подъемнике – ей один спуск заменяет ночь с мужчиной, вот так же мне, ответы соигроков заменяют спуск с Эльбруса или прыжок в неизвестность. Восторг, трепет, волнение, вдохновение и много всего, что не укладывается в пару простых слов. Юни – это то самое место, куда стоит прийти и откуда не захочется уходить. Юни – это целый мир, строящийся на фундаменте нескольких факторов: прекрасной администрации, чудесных игроков и Вас самих. Приходите, и Вы поймете, что нет ничего лучше Юни. Это то, что Вы искали!=^.^=

uniROLE

Объявление

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » uniROLE » uniVERSION » не оглядывайся


не оглядывайся

Сообщений 1 страница 5 из 5

1

[nick]Norman[/nick][status]white[/status][icon]http://sd.uploads.ru/ajWwP.png[/icon][sign]http://sg.uploads.ru/UoFhp.gif[/sign][lz]<center><b><a href="ссылка" class="link3";>Норман</a></b> <sup>12</sup><br>сирота из Благодатного Дома, стратег, "отборный товар"<br><center>[/lz][fan]yakusoku no neverland[/fan]

http://sd.uploads.ru/O5dQz.png
http://sd.uploads.ru/ecPIr.gif http://sd.uploads.ru/TOC84.gif

Emma

"Не переживай, Эмма. У нас забрали только веревку. План еще не завершен".

Norman

Secret Garden - Dreamcatcher

Отредактировано Zolf J. Kimblee (2019-06-05 15:42:35)

+1

2

[float=left]https://wmpics.pics/di-NV32.gif[/float]Эмма кричит. Отчаянно. Душераздирающе. До скребущей боли в горле. Пока легкие не начинают сжиматься от нехватки воздуха. Вспуганные птицы, чей мирный обеденный сон оказался негаданно нарушен, спешно покидают насиженные места, в панике запутываются в густых листьях, но, наконец, продравшись сквозь ветки, пулей взмывают в небо. Эмма провожает их широко раскрытыми глазами и невольно подмечает, что хочет быть как они. Свободной. Способной в одно мгновение вырваться из тесно сплетенных вокруг оков и сбежать, куда глаза глядят. Вот было бы здорово иметь крылья! Тогда она могла бы одним махом преодолеть гладкую широкую стену, отделяющую их прекрасную уютную клетку от внешнего мира, неизведанного, полного опасностей, зато являющегося местом, где они могли бы жить. Все вместе.
Однако Эмма не может. Не может даже пошевелиться, чтобы подняться с нагретой солнцем земли. Она силится встать, шипит от боли, бьется в конвульсиях, катается по траве, не заботясь о том, что белоснежная рубашка окрашивается в ядовито зеленый. Все тщетно. Она снова кричит. Горько, с надрывом. Сжимает руки в кулаки и с силой лупит по земле в приступе досады. Сил кричать не остается, и она стонет, тихо, жалобно, пытается свернуться в клубок как раненный зверь, что не в силах сбежать от настигшего его хищника. Эмме плохо, как никогда в жизни, она растеряна, напугана, загнала в угол. Эмма не знает, как справиться с эмоциями, что захлестнули ее, подобно бурному потоку разбушевавшейся реки, что вышли из-под ее контроля, как водная стихия выходит из стесняющих ее берегов. Она тяжело дышит, почти хрипит, обливается горячим потом. Обманчиво ласковое прикосновение мамы обжигает кожу, и Эмма морщится, стискивает зубы, словно к щеке прислонили раскаленную кочергу, сжимается еще больше в бесполезной попытке отстраниться. Маму, кажется, совершенно не задевает ее отчуждение. Ее прекрасное, словно высеченное из белоснежного фарфора лицо остается холодно-безучастным. Тонкие губы растягиваются в надменной улыбке. Мама, должно быть, довольна собой, что смогла в очередной раз показать им, глупым наивным детям, свое превосходство. За какие-то десять минут, одним точным продуманным ходом она с легкостью разрушила, разбила вдребезги план, который они тщательно строили, собирали по крошечным кирпичикам, несколько недель. Эмма сдавленно выдыхает, когда властная рука мамы обвивает ее плечи и сжимает в объятиях. Щемящее чувство в груди напоминает о временах, когда она искала любой возможности оказаться в этих, как она думала, заботливых руках. Уткнуться лицом в накрахмаленный фартук и вдохнуть еле уловимый запах порошка, впитавшегося в ткань. Или подняться на носочки и обвить руками шею. Ощутить душистый аромат ее любимого шампуня. Зарыться носом в волосы, чтобы насладиться им подольше, и счастливо захихикать от ее дыхания, защекотавшего чувствительную кожу вокруг уха. Эмма хнычет, не в силах сдержать слезы, предательски покатившиеся по щекам. Она не осознавала, что все это время не могла смириться с предательством человека, которого любила всем сердцем. Человека, что был центром ее Вселенной, вокруг которого вращались маленькими планетами их жизни. И который, не моргая глазом, отправлял их на смерть. Одного за другим. Снова и снова.[float=right]https://wmpics.pics/di-3T40.gif[/float]
Эмма жмурится, пропускает успокаивающие слова, льющиеся из лживых уст текучим медом, мимо ушей, пока не слышит чужое имя. Она чувствует, как поперхнулась ставшим вдруг тяжелым воздухом. Как каждое услышанное слово выбивает и без того шаткую почву у нее из-под ног. Она легко может предугадать, к чему мама клонит, но отказывается понимать очевидное. Нет, мама не может иметь в виду, что завтра им придется попрощаться с Норманом. Еще слишком рано! Разве следующая отправка не должна состояться через два месяца? Неужели это была подставная информация, переданная через Рэя, чтобы усыпить их бдительность и заставить поверить, что у них в запасе куча времени, в то время как на самом деле по одному из них уже шел обратный отсчет. Эмма шокирована этим предположением настолько, что на миг забывает о жгучей боли в ноге. Сердце глухо стучит о грудную клетку, кровь бешено пульсирует в висках, и ей достаточно этих ощущений, чтобы понять, что происходящее – беспощадная реальность, а не очередной кошмар, вызванный жутким видением мертвого тела маленькой Конни и облизывающимися мордами демонов, забравших у них на глазах ее трогательно хрупкое тело. Очередной крик, на этот раз вызванный ужасом, застревает в горле. Эмма вытягивает шею, чтобы сквозь плечо мамы увидеть лицо Нормана, и видит в потемневшей синеве глаз отражение собственного шока и страха. Она хочет вырваться из ставших в миг невыносимыми объятий мамы и броситься к другу, стиснуть его руку и бежать, бежать прочь, как можно скорее. Что им стоит перемахнуть через выстроенную для них ограду? Веревка все еще у них! Ее тело дергается в отчаянной попытке двинуться вслед за этой безумной мыслью – и натыкается на болезненный протест отказывающейся слушаться ноги. Эмма смотрит на нее непонимающе, кусает губы от вновь подступившей досады, но глупая часть тела продолжает беспомощно лежать на земле, будто нечто чужеродное, случайно оказавшееся рядом с ней.
Она вновь смотрит на Нормана, на этот раз виновато и умоляюще. Каждая клеточка ее тела кричит ему: «Не стой! Беги! Спасайся!», и ей стоит больших трудов не вопить об этом во всю глотку, еще больше напугав и без того застывших неподалеку в оцепенении Рэя, Дона и Гильду. В голову приходит шальная мысль, что можно воспользоваться ее положением: маме придется отнести ее на руках обратно в Дом, а значит, она какое-то время будет занята и не сможет помешать Норману уйти от заготовленной для него участи. У нее буквально будут связаны руки! А если Эмма постарается, то сможет задержать ее достаточно долго, чтобы они успели избавиться от передатчика, не прибегая к крайним мерам, а воспользовавшись устройством, созданным Рэем. Да, она определенно может выиграть для них достаточно времени, чтобы собрать какой-никакой запас одежды и еды на первое время! Если они разделят обязанности по сборам, то успеют без проблем.
Эмма не замечает, как дышит прерывисто, грудь тяжело вздымается, словно после продолжительной игры в догонялки, ее застекленевший взгляд наполняется холодной решимостью. Норман не умрет! Не завтра. Не в ближайшее время. Она не позволит ему умереть! Даже если ради этого ей придется ползком догонять маму, когда та решит вернуться к детям. Она готова лечь поперек прохода, вцепиться мертвой хваткой в ее лодыжки и не разжимать пальцы, пока Рэй не придет и не подаст знак, что операция завершилась успешно.
Боясь выдать свои намерения, Эмма прикрывает глаза и позволяет голове устало прислониться к когда-то родному плечу. Ей нужно поберечь силы, если она хочет в ближайшее время выжать максимум из своего предательски ослабевшего тела. Она заставляет себя расслабиться, позволяет покачиванию на время убаюкать ее, но внутри все по-прежнему дрожит от напряжения. Пульсирующая боль в ноге постепенно затихает, и к моменту, когда их окружают обеспокоенные дети, с волнением в голосе спрашивая о ее состоянии, Эмма почти готова сделать вид, будто ничего не случилось и привычно улыбнуться. Почти. Потому что очередная ложь мамы заставляет ее желудок сжаться в приступе тошноты. Она прячет лицо в изгибе ее шеи, пытаясь припомнить другие случаи, когда обычные на первый взгляд  детские травмы могли скрывать за собой неоправданную жестокость нежно любимого ими человека. Сколько невинных детей до них приближались к правде и обжигались, как прилетевшие на свет мотыльки? Сколько ни в чем неповинных жизней та, кого они называли мамой, втоптала в грязь, подобно тому, как разделалась с ними несколько минут назад? Возможно, они были первые по всем параметрам. Первый товар настолько высокого качества. Первые подопечные, вздумавшие пойти против годами налаженной системы и бороться за свои жизни. Даже если и так, это лишь больше убеждает Эмму в том, что им необходимо стать первыми, кто сможет разорвать эту бесконечную цепочку смертей, положить конец этому аду на земле. И ее не волнует, что они  всего лишь дети, а их противники – хорошо обученный взрослый и бесчисленное количество демонов, поджидающих за воротами. Нет задач, которые они бы не могли решить совместными усилиями.
Эмма отстраненно наблюдает, как мама расстилает постель в комнате, служившей им медкабинетом. Она не шевелится и не издает ни звука, когда ее заботливо переодевают в принесенную кем-то из малышей пижаму, затем кладут на кровать и начинают хлопотать над переломом, снимая бинты, убирая ветку и заменяя ее полноценной шиной. Все ее мысли вертятся вокруг того, что она задумала сделать, когда перевязка будет завершена. Однако ее планам не суждено сбыться. В очередной раз за сегодняшний день.
Эмма замирает, завидев замаячившего в дверях Нормана. Она мотает головой, делая ему знаки уходить поскорее, еле сдерживается, чтобы не замахать руками, ибо боится, что это привлечет к нему внимание мамы, в данный момент сосредоточенной на ее многострадальной ноге. Эмма не понимает, почему он все еще здесь, когда должен быть где угодно, только не рядом с ней. Желательно как можно дальше от нее. Эмма не может отыскать в своем спутавшемся сознании хоть одну причину, по которой он упорно не замечает ее очевидных посланий. Ее пульс вновь подскакивает к горлу от беспокойства. Она упускает из виду момент, когда мама отстраняется. Встрепенувшись, Эмма тянется вперед, наполовину свисает с кровати в попытке схватить ее за полы длинного платья, но ее рука замирает в воздухе, когда Норман едва заметно качает головой. Эмма растерянно наблюдает, как они медленно, по ее ощущениям неестественно медленно, проходят мимо друг друга – мама в сторону выхода, а Норман к постели Эммы. Ее плечи расстроено опускаются, когда на одно из них ложится его рука, и она не сопротивляется, когда он уверенным жестом опускает ее вдруг обессиленное тело на подушку. Как только они остаются в комнате совершенно одни, она позволяет слезам вновь навернуться на глаза.
[float=left]https://wmpics.pics/di-RHSM.gif[/float]- Норман! - ей столько всего хочется спросить! Почему он сидит здесь, возле нее, с таким беспечным лицом, будто не он получил смертный приговор с четверть часа назад? Неужели он ни на мгновение не задумался о побеге? Неужели он сдался, решил, что провернуть собственную спасательную операцию за спиной мамы – задача невыполнимая, в то время как она ни на секунду не сомневалась, что уж ему-то это оказалось бы по плечу? От мысли, что ее главная опора и поддержка могла опустить руки перед лицом своей неминуемой гибели, сердце щемит в груди, и ей хочется подскочить и хорошенько тряхнуть его за плечи, чтобы привести в чувство, вернуть того Нормана, который вместе с ней мечтал увидеть мир за пределами ограды и научиться многим новым вещам, о существовании которых они и не подозревали.
Эмма не знает, с какого вопроса начать. Но ей и не нужно озвучивать их – Норман всегда понимал ее с полуслова. Вот и сейчас по ее требовательной интонации и осуждающему взгляду он должен понять, о чем она думает, поэтому она молчит и терпеливо ждет ответа, надеясь, что он зажжет в ней огонек надежды, а не погрузит еще глубже в пучину отчаяния.

+1

3

[nick]Norman[/nick][status]white[/status][icon]http://sd.uploads.ru/ajWwP.png[/icon][sign]http://sg.uploads.ru/UoFhp.gif[/sign][lz]<center><b><a href="ссылка" class="link3";>Норман</a></b> <sup>12</sup><br>сирота из Благодатного Дома, стратег, "отборный товар"<br><center>[/lz][fan]yakusoku no neverland[/fan]Так просто.
Так легко и просто, - «ты знал об этом, брось. Ты знал, что человеческая кость ломается сравнительно легко, суть в технике и точно рассчитанном усилии. Кости Эммы крепки – она получала достаточно питания, в свои одиннадцать она развита физически, но все равно, это не кости взрослого человека. И другому взрослому человеку достаточно приложить правильные усилия, чтобы…»
Значит, еще вот как мама умеет, - Норман стоит на краю леса, позади него – стена, и думает о таких вещах, как достаточное питание и крепость костей относительно возраста. И о том, что у мамы есть и такие навыки – обездвиживания непокорного скота. Все ведь случилось в мгновение ока, да? Он ничего не успел заметить.
У мамы тоже прекрасная физическая форма.
Глупо было даже надеяться, - вздрагивает где-то там самооправдание. Глупо, глупо. И все это затевать – правда, идиотская мысль, Норман? – он вздрагивает, как если бы Эмма – та самая, у которой нет уже сил кричать, которая корчится на земле, сейчас заглянула бы ему в лицо – неожиданно так, и улыбнулась бы, дескать, Норман, хей! Ты о чем задумался?
И Норман тоже улыбается – тенью; как будто вскользь, как будто против воли.
Неверие захлестывает – «как, почему я? Следующая отправка должна состояться только через два месяца, ведь всего ничего прошло со дня отправки Конни!»
«Отправка». Какое это теперь точное слово. Упаковать в обертку из другой одежды – а ведь это для кого-то даже торжество, впервые надеть хоть что-нибудь кроме стандартной белой робы, тюремной робы! – и отправить, просто очередной поставкой провизии. Получите-распишитесь господа демоны.
И мама…
Нет, пожалуй, ее истинным лицом Норман был шокирован меньше всех.
На его шахматной доске есть только два цвета – черный и белый. Символично даже немного. И мама там, на другой стороне, напротив стройных рядов белых пешек – детей Благодатного Дома. В своем черном платье, она…
«Не королева», - но пешка, ставшая дамкой. Королевой.
Это неправильно, да, мама – говорить, что фигуры в шахматах едят? – Норман стискивает зубы, кривя рот, слыша это простое, ее глубоким, мелодичным голосом произнесённое:
- Пойдемте, дети.
Шах и мат, Норман.


«Думай», - уголки рта приподнимаются сами собой, когда им навстречу лавиной бегут ребятишки. Что с Эммой, что случилось, ой, какой ужас!
Мама, Эмма поправится? Эмма, у тебя сильно болит ножка? – Норман машинально проводит ослабевшей ладонью по чьей-то макушке, кажется, это Шерри, - «ду-май», - и спокойно уводит младших в Дом. Гильда, Дон и Рэй остаются позади – он проходит мимо них, будто уже не имеет тела. Будто бы уже – призрак.
«Завтра меня не станет», - он даже не уверен в том, что осознал это до конца, но разве это важно?
Эмма поправится. И сбежит.
Ее мечта не угаснет, - Шерри дергает Нормана за рукав, тянет наклониться.
- Ты улыбаешься, почему, Норман? – у самой в глазах-пуговицах стоят слёзы, как же так, Эмма поранилась, Эмма даже плачет от боли.
- Чтобы не расстраивать Эмму, Шерри. Ты тоже улыбнись. С ней все будет хорошо, - она с готовностью показывает мелкие белые зубки, молочные.
Зубы у детей начинают меняться в шесть лет. У Конни как раз сменились передние резцы, и выпал один зубик сбоку. «Так рано», - он отсылает Шерри, наболтав ей что-то незатейливое, вроде какой-то помощи кому-то, и малышка, видя, что он спокоен, убегает с беззаботным смехом.
Еще два года она точно будет смеяться так. Еще два года.
У него холодеют руки, когда он касается деревянных панелей, которыми обшиты стены, когда застывает возле стены с рисунками – яркие пятна надежд, которые никогда не сбудутся. Они никогда не повзрослеют. Дети, которым не дали ни права, ни выбора, ни права выбора. Они навсегда останутся детьми.
И он, Норман, первый в этой очереди.
«Конни, скоро увидимся», - вот ее рисунок, старательный, цветными карандашами. Листок слегка шероховатый, и на ладони, когда Норман к нему прикасается, остаются едва заметные следы от грифеля. Вот и все, что осталось от Конни, - пальцы стискиваются, почти сминают рисунок, и Норман торопливо отдергивает руку, хотя все в нем буквально взвивается мгновенной яростью – уничтожить, искоренить эту вечную ложь. Этот счастливый обман, накаляканный рукой шестилетней девочки, которая мечтала вырасти и стать похожей на свою любимую маму. И чтобы у нее тоже было много детей, как в их прекрасном Доме.
Люди счастливы и обмануты, дети – счастливы и обмануты, и, да, кто умножает познания, тот умножает скорбь, но он никогда и ни за что не откажется от правды.
Даже той, что за воротами.
А что за воротами? – скоро обо всем узнает.
«Страшно. Мне – страшно», - с той страшной синей ночи, с того мгновения, как мертвая тишина внешнего мира обступила их с Эммой, а тело Конни лежало в кузове грузовика, словно сломанная кукла, Норман понял, сколь высоки ставки, и чем придется расплачиваться. Но так уж устроены мозги у человека – они всегда пытаются предохранить себя от страшной истины. От самого неизбежного, выставляют заслоны из надежды, каких-то обещаний, привязанностей – всё, дабы не позволить разуму рухнуть в пучину отчаяния. Это здоровый инстинкт самосохранения, только вот сейчас Нормана пробивает сквозь все – это как если бы из шахматной доски на него ринулся настоящий меч.
Страшно, потому что он не закончил начатое. Он не осуществил мечту Эммы, - «но у меня еще есть время».
Цветные следы грифеля оставляют едва заметные следы на белом рукаве рубашки, а пальцы сжимаются в кулак.
Не отвлекаться. Битва еще не закончилась.
А где-то на задворках сознания ехидно звучит кристально правдивое – «лучше думать сейчас о чем угодно, но только не о себе». Иначе нервы сдадут, и ничего не получится.
А этого он не допустит. И потому, стоя на пороге медкабинета, и глядя в лицо мамы, Норман коротко, но очень сильно ненавидит себя за сходство с ней. Чей он сын, да?
Ведь ему сейчас придется надеть ту же маску спокойной заботливости. «Да, мама?» - ему не хватает сил, чтобы проследить за ней взглядом, но, когда она проходит мимо, в нем даже ничего не сжимается. Все внимание приковано к Эмме, которая, вот же, опять делает лишние движения. Опять делает что-то, не подумав.
Норман осторожно укладывает ее обратно на койку, дескать, не дергайся. Не вставай. Не надо, ну. Нога же.
Насущное.
- Все в порядке, Эмма, - табурет негромко дребезжит ножкой по полу, когда Норман подсаживается к постели. У Эммы слегка оцарапанная ладонь – широкая, немногим меньше, чем у самого Нормана. – Невелика потеря – веревка. Дон и Гильда добудут новую, к тому же, - он понижает голос, и слегка наклоняется к ней, продолжая держать за руку, и мимолетно поражаясь тому, какая же она горячая, в контраст его собственной – ледяной, - о настоящем плане побега мама не знает. Все получится. И ты поправишься, - Норману хочется улыбаться не просто для Эммы.
Ему хочется улыбаться, когда он смотрит на Эмму.
Только как теперь сделать  так, чтобы улыбалась она? – у него есть ответ на этот вопрос.
«Я смогу. Смогу».
Я должен.

Отредактировано Zolf J. Kimblee (2019-06-09 10:03:26)

+1

4

Норман улыбается. Спокойно. Размеренно. Той самой улыбкой, которую Эмма часто стала видеть с памятной ночи, когда они узнали страшную правду о Доме. Беззаботной, благодушной улыбкой, которая до этого момента была обращена к маме, чтобы обмануть ее бдительность и заставить поверить, что они по-прежнему находятся в счастливом неведении о том, что на самом деле происходит в этих стенах. Улыбка не сходит с его лица с момента, как он заходит в комнату к Эмме, и остается недрогнувшей даже после непродолжительного взаимодействия с мамой. Застывшая и словно приклеенная к его болезненно-бледному лицу она сопровождает каждое его движение. Эмма следит за ним во все глаза, пытаясь найти хоть малейшую брешь в этом неестественном спокойствии. Стараясь, следуя советам сестры Кроны, разглядеть в мельчайших деталях – положении тела, движениях рук, размере зрачков, частоте моргания, ритме дыхания – отражение истинных эмоций.
Однако стены, выстроенные Норманом, не уступают по толщине тем, что окружают ферму.
Эмма беззвучно вздыхает и разочарованно поджимает губы. Недоверие Нормана ее задевает. Хотя она не может винить его в том, что ему приходится носить маску даже в те моменты, когда они остаются наедине. Их вынудили научиться играть по правилам этого Дома. Дома, в котором нет ни одного места, где они могли бы расслабиться и не чувствовать себя под прицелом.
Недовольный скрежет потревоженной табуретки режет по уху. Эмма чувствует, как ее брови сводятся на переносице, когда Норман неторопливо садится подле кровати. Сцепляет руки в замок и кладет себе на колени. Его поза и внимательный взгляд не выражают ничего, кроме терпеливого ожидания и беспокойства за Эмму. А у самой Эммы перед глазами все расплывается от подступивших слез. Ей обидно, жутко обидно за то, что их планы потерпели крах, но еще больше обидно за то, что наказать решили именно Нормана. Было бы ей так же страшно, если бы вместо него завтра должны были отправить ее? Она не может найти ответ на этот вопрос. От мысли о том, что Норман может вот так исчезнуть меньше, чем через сутки, ее бросает одновременно и в жар и в холод, а каждая секунда бездействия ощущается невыносимым ожиданием, настоящей пыткой, и даже аккуратно выполненный перелом мамы не может сравниться с муками, которые она испытывает сейчас. Та боль была мимолетной, затихающей с каждой минутой, как пламя догорающей свечи. Нынешнее отчаяние и бессилие лишь болезненно нарастали, подобно разгорающемуся пожару.
Эмма стискивает зубы в попытке сдержать слезы и рвущиеся наружу эмоции. Призывает себя быть спокойной и рассудительной как Норман. Не подавать виду о том, что на самом деле творится на душе, чтобы не беспокоить ни о чем не ведающую малышню и не давать врагу в руки собственные карты. «Ну же, Эмма, улыбнись!» - звучит в голове ободряющий голос Нормана. Уголки ее губ подрагивают в попытке последовать его словам, но вновь печально опускаются.
Эмма не может улыбаться. Не тогда, когда важная часть ее драгоценной семьи может завтра умереть. Эмме даже начинает казаться, что она больше никогда не сможет улыбаться как прежде, искренне, от всего сердца, надеясь осветить своей улыбкой окружающих и поделиться с ними своим теплом и счастьем, которые ощущает, находясь рядом с ними.
Словно пытаясь отстраниться от неугодной реальности, в подсознании всплывает мысль о том, что когда-то Норман был частым гостем этой комнаты с белыми стенами и расставленными в ровный ряд кроватями, которые практически не использовались. В холодное время года достаточно было сквозняка от открытого окна или промокшей от дождя или снега одежды, чтобы он подхватил простуду и оказывался здесь, заботливо укутанный одеялом, с охлаждающим компрессом на лбу и строгим запретом покидать медкабинет. Другим детям также не разрешалось пересекать порог комнаты, и они беспрекословно выполняли наставление мамы, чей авторитет никогда не подвергался сомнениям – да и кому хотелось оказаться на соседней койке и давиться от кашля вместо того, чтобы бегать на улице и играть в снежки или догонялки под дождем? И только Эмма кивала вместе с остальными, а в следующую минуту уже подкрадывалась к постели Нормана, чтобы напугать его своим неожиданным появлением. Ей доставляло большое удовольствие видеть его удивленное выражение лица, а затем радостную улыбку. Не нынешнюю улыбку, затрагивающую только губы. А ту, что отражается в глазах, отчего те буквально начинают светиться. Эмма очень любила эту улыбку. Поэтому продолжала приходить снова и снова, несмотря на все ухищрения мамы, призванные оградить ее от вторжения в зону карантина. Изобретательная и ловкая Эмма всегда находила способ проникнуть обратно. И никакие заверения в том, что Норману нужен покой и отдых, не останавливали ее. Она отмахивалась от них как от надоедливой мухи. Неужели они не видели, как Норману грустно и одиноко лежать одному, слушать доносящиеся с улицы звуки возни и безудержного детского смеха и жалеть, что он не может к ним присоединиться? Нет, чтобы поскорей выздороветь, Норману нужно было побольше улыбаться, и Эмма старалась быть рядом, чтобы зажигать улыбку, осветляющую его измученное лицо и прогоняющую тоску, поселяющуюся в его глазах, стоило ему остаться один на один с болезнью.
Еще в те беззаботные моменты детства Эмма поняла, что не может оставить Нормана одного. И всегда была рядом, готовая рассмешить и подбодрить, когда в этом возникает необходимость. А Норман, в свою очередь, поддерживал ее и оберегал от печальных последствий ее излишней беспечности и неуемного любопытства, превращавшей самую обыкновенную прогулку в лесу в целое приключение. Благодаря рассудительности Нормана они всегда отделывались лишь порванной и грязной одеждой да парой царапин. Именно благодаря ему Эмма с малых лет освоила искусство лазания по деревьям: он научил ее безошибочно определять на глаз, выдержит ли ветка ее вес, правильно ставить ногу и как держаться, чтобы не соскользнуть и не пораниться.
Эмма росла счастливым и здоровым ребенком, не знавшим серьезных травм. Она и представить не могла, что человеческие кости ломаются с тем же хрустом, что трещащие под ногами ветки. И даже в самом страшном сне не могла сравнить этот звук с тем, как похрустывала на зубах ножка рождественской индейки, когда оглодавшая после продолжительных игр Эмма впивалась в сочное мясо возле хрящика.
Разве могла она предположить, что для кого-то они такая же еда.
Сердце с уханьем падает куда-то вниз. Желудок совершает непроизвольное сальто. Глаза Эммы распахиваются, зрачки расширяются от ужаса при мысли о том, что завтра вечером Норман будет лежать праздничным блюдом на столе какого-нибудь демона, с кроваво-красными цветами, торчащими из грудной клетки на тонкой и длинной ножке.
Эмма не думает ни о сломанной ноге – благодаря умело наложенной шине боль уже не чувствуется. Ни о трагичной судьбе сестры Кроны, пострадавшей от коварства мамы. Ни о тошноте, вызванной ее воображением, живо нарисовавшем образ Нормана, лежащего в кузове грузовика в неестественной позе, с раскинутыми руками и застывшим безжизненным взглядом, немигающе уставившемся на Эмму. В ее разгоряченной голове пульсирует лишь одна-единственная мысль: Норман может умереть!
Эмма часто моргает, фокусируясь на лице бесконечно дорогого ей человека, которого боится потерять так сильно, что не может даже представить будущее, в котором она осуществит план побега без него. Мечты о свободе меркнут, теряют свои краски, ведь они лишаются самой значимой части – победа ничего не стоит, если они не добьются ее вместе. Мир за воротами, каким бы прекрасным он ни был, не будет ее радовать, если она не увидит его вместе с Норманом. Они должны выжить вместе и никак иначе. Норман должен жить.
Отчаяние и беспокойство в груди нарастают. Эмма беспомощно прикусывает губу и, высвободив руку из-под складок одеяла, тянется к Норману в необъяснимом желании ощутить его прикосновение. Убедиться, что он здесь, рядом, что он никуда не денется в ближайшее время. Ощутить его тепло, доказывающее, что еще не все потеряно, ведь Норман все еще жив, а значит, они могут продолжать бороться. И неважно, что мама выиграла эту партию в шахматы. Они в любую минуту могут начать сначала и вырвать победу в следующем матче. Это ведь мама научила их анализировать ошибки и находить решение задач любой сложности. Это мама вырастила в них упрямство, с которым теперь пытается бороться.
Норман продолжает улыбаться. Его успокаивающая улыбка словно бы говорит ей: «Не плачь, Эмма, все хорошо» - но как тут не плакать. Рука Нормана такая холодная, что она стискивает его ладонь крепче в надежде согреть своим теплом. В опустевшей голове – ни одного подходящего слова, способного хоть как-то его утешить. Вместо этого утешают ее, и Эмме становится стыдно за свою беспомощность.
О чем ты говоришь? – она непонимающе хмурится и смотрит недоверчиво, будто не верит своим ушам. Как будто ей есть какое-то дело до веревки! Она и не вспомнила про нее с того момента, как они покинули лес. Остальные слова так вообще не имеют для Эммы никакого смысла, и она мотает головой, отказываясь их понимать. – Ты тоже должен бежать, Норман! Без тебя побег не имеет смысла! – она упрямо настаивает на своем, не желая принимать заготовленную для них участь. Они убегут все вместе – и точка. Осталось только придумать, как организовать два побега: ближайший для Нормана и общий через месяц-два, когда она вновь сможет ходить.

Отредактировано Emma (2019-06-25 20:12:55)

+1

5

[nick]Norman[/nick][status]white[/status][icon]http://sd.uploads.ru/ajWwP.png[/icon][sign]http://sg.uploads.ru/UoFhp.gif[/sign][lz]<center><b><a href="ссылка" class="link3";>Норман</a></b> <sup>12</sup><br>сирота из Благодатного Дома, стратег, "отборный товар"<br><center>[/lz][fan]yakusoku no neverland[/fan]Норман крепче сжимает руку Эммы, под внезапно подкатившее дурнотное спокойствие. Когда она волнуется, ему легче оставаться бесстра… не бесстрастным, но здравомыслящим. Так уж разделилось между ними – она всегда была сердцем, он – разумом.
«Она всегда была сердцем», - им она и остается. Сердцем Благодатного Дома, - «но только для меня».
Удивительно, но не давят его светлые высокие стены, не застывает в легких воздух, пропитанный лазаретным духом сейчас, а так – теплый и ласковый, будто материнские прикосновения. «Мама», - горько улыбается что-то внутри.
«Я все еще не могу поверить в то, что со мной все кончено», - отстраненно думает Норман, большим пальцем безотчетно поглаживая горячую руку Эммы, и словно согреваясь от ее внутреннего огня. Он поднимает на нее глаза с удивлением, в котором сквозит легкое сочувствие, утомленное в чем-то – так иногда приходилось смотреть на малышей, которые никак не хотели угомониться.
«Нет, Эмма. Все не так, как тебе кажется», - обмирает сердце, сильно дергается вверх, будто пытаясь спастись, но натыкается на решетку из цифр – клеймо на шее, колотится об нее изнутри, и Норман машинально потирает номер свободной рукой. И машинально же прижимает палец к ямке за ухом, понимая, что отсчитывает собственный пульс.
Тук, тук, тук.
Большие часы на стене скользят тихо стрекочущей секундной стрелкой.
Восемьдесят ударов сердца в минуту. Даже хорошие показатели, с учетом всех сложившихся обстоятельств.
- Эмма, не спеши, - «у тебя еще есть время».
А с каждым кругом, который обегает секундная стрелка по циферблату, утекает отпущенный Норману срок. Может быть, в этом есть своя ирония, - он улыбается, смаргивает, пронзенный страшным, лишающим рассудка чувством – «я не хочу умирать».
Но нельзя смотреть так на Эмму, - и улыбка будто просвечивается изнутри беспомощностью, допущенным до сердца чувством.
Улыбайся, Эмма.
Улыбайся, даже когда меня не станет, - «а меня не станет», - Норман склоняет голову, крепко держа руку Эммы. Такую теплую, будто вливающую в него жизнь, в уже-мертвеца. Если вспомнить рисунки в книгах по биологии, это называется «гальванизация трупа». Как к лягушке подсоединяют электроды, и она начинает дергаться – вот так и Норман сейчас бесполезно трепыхается.
Бесполезно? – по вискам будто бы электрический разряд пробегает.
Нет. Этот труп еще может бороться. За тех, кто жив, - холодным лбом он прижимается к тыльной стороне кисти Эммы, будто бы это помогает лучше думать. Будто ее сила, ее энергия, жажда жизни способны вдохнуть в его голову – всегда предельно трезвую, кроме того, что касалось Эммы! – хоть немного новых идей.
«Новых?» - нет, нужно проработать план побега иначе.
И он об этом позаботится. На весь оставшийся ему срок.
Только…
- Я не хочу умирать, - едва слышно, под закипевшие в уголках глаз слёзы. «Не хочу!» - просто вопреки всему, что надвигается на него неотвратимо. Вопреки! – этой жизни скота, заклейменного с рождения, старательно и с любовью выращенного на убой.
«Наверное, я особенно вкусен. С моим интеллектом», - и эти мысли – холодными льдинками плавающие, прикасающиеся длинными холодными пальцами. Или когтями. Как у демонов.
- Но я должен решиться, Эмма, - сильно втянув воздух носом, Норман выпрямляется. – Сейчас приоритетное значение имеет твое здоровье. И то, как убежите вы.
Она будет протестовать. В мире Эммы – солнечной, огненной Эммы, не существует исключений. Она забрала бы с собой всех, не оглядываясь на невозможность и убийственность подобной затеи, и он, Норман, сопротивляться этому не в силах.
«Ты идиот», - сказал ему Рэй тогда, схватив за воротник.
Как ты можешь так поступать и думать, Норман, как ты можешь согласиться на такое?
«Потому что она мне нравится», - и сейчас он улыбается опять, как тогда, в лесу, стоя возле Стены. Ничего еще не знали тогда, и о Рэе, в том числе. Миновало всего несколько дней, - по спине пробегает короткая дрожь, заставляя Нормана поднять подбородок. Выпрямиться.
Как бы ни было страшно, он пройдет через это.
- Я не могу убежать. Если… если мы так поступим, мама отправит или тебя, или Рэя. Ты… - взгляд падает на неподвижную ногу Эммы – линию под белым одеялом, - больна. Значит, остается только Рэй. А это недопустимо, - горло схватывает невидимой сухой рукой.
- Я не позволю, чтобы мои друзья погибли за меня, Эмма. Мы еще не проиграли, даже не думай сдаваться, - Норман смотрит на нее, почти прощаясь, снова поглаживая большим пальцем ее руку, и думая о том, что, скорее всего, не успеет сказать ей то, о чем однажды думал.
Да и ни к чему это. Еще и такой груз взваливать на нее, этих глупых чувств, - по лицу проносится коротким светом.
Эмма выживет, непременно. Рэй поможет ей, остальные – тоже. Дело Нормана – разработать план, вернее, теперь уже доработать.
- Я помогу вам, - «пока у меня еще есть время».
- И даже если ты скажешь сейчас, что можно что-нибудь сделать с Рэем, или даже со мной – допустим, чтобы мы заболели, это не приведет ни к чему. Мама заменит нас кем-нибудь еще. Это скажется на показателях фермы, - вот теперь Норман говорит бесстрастно, - но, думаю, не отразится на маме.
А поперек умных и логичных слов бьется непрошеное, неуместное, трижды отброшенное, как слишком тягостное и ненужное. Чувства мешают мыслить здраво. Чувства уже затмили Норману однажды разум, заставив пообещать Эмме невозможное – но он об этом не жалеет. И не пожалеет ни на мгновение.
Чувства… да, затмевают разум. Но становятся катализатором для него, окрыляют, позволяют оказаться способным на большее.
И все-таки…
«Успею ли я тебе сказать?»

Отредактировано Zolf J. Kimblee (2019-06-26 14:52:49)

+1


Вы здесь » uniROLE » uniVERSION » не оглядывайся


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2019 «QuadroSystems» LLC