о проекте персонажи и фандомы гостевая акции картотека твинков книга жертв банк деятельность форума
• riza
связь ЛС
Дрессировщица диких собак, людей и полковников. Возможно, вам даже понравится. Графика, дизайн, орг. вопросы.
• shogo
связь лс
Читайте правила. Не расстраивайте Шо-куна. На самом деле он прирожденный дипломат. Орг. вопросы, текучка, партнеры.
• boromir
связь лс
И по просторам юнирола я слышу зычное "накатим". Широкой души человек, но он следит за вами, почти так же беспрерывно, как Око Саурона. Орг. вопросы, статистика, чистки.
• shinya
связь лс
В администрации все еще должен быть порядок, но вы же видите. Он слишком хорош для этого дерьма. Орг. вопросы, мероприятия, текучка.
• tauriel
связь лс
Не знаешь, где найдешь, а где потеряешь, то ли с пирожком уйдешь, то ли с простреленным коленом. У каждого амс состава должен быть свой прекрасный эльф. Пиар, продвижение.

// FYODOR DOSTOYEVSKY
Лифт опускается вниз с едва различимым шумом — Фёдору любопытно немного, как ребёнку, и он делает шаг ближе к краю — сдерживается, чтобы не коснуться пальцами стеклянной поверхности, смотрит, впрочем, — с любопытством совершенно искренним. Йокогама будто бы на ладони — напоминает ему муравейник, на который смотришь с высоты человеческого роста,сдерживая в себе едва-едва совершенно животное желание наступить — фигурки, разбросанные вокруг домика из картона — развалится тоже от ветра, обратится в ничто так же легко. Ему интересно, насколько акцент выдаёт его — сильно, должно быть... Читать

IN YOUR EYES I'M STARING //
Медленно, но верно, рассвет вступает в свои права. Ядомару, сонно прищурившись, то и дело оглядывается; не в ее власти отпустить ситуацию на несколько часов, и не в силах капитана — уболтать ее на это. Слишком хорошо знает ее. "Валить надо!" Неизменно нервный "сосед" никак не даст забыть о своем существовании. Принимать это стало немного, но легче. — И какой смысл? — Чуть качает головой, задавая этот вопрос вслух. Странный, странный диалог. Тишину вокруг — но только для нее — нарушает смех. Лиза едва улыбается. "Дура. Убьет же в любой момент," Лиза только качает головой, не отвечая. Чего уж, и правда может, уже раз почти получилось, и, будь его воля, мог бы добить, даруя быстрое избавление. Но — не стал этого делать. Значит, что-то, но все же не зря — вопреки не самым оптимистичным мыслям, Ядомару снова улыбается... Читать

Ukitake Jushiro: Привет! Пришел я не так уж давно... месяца два назад где-то. Сам забыл, представляете? Заигрался. Да, тут легко заиграться, заобщаться и прочее... утонуть. Когда пришел, в касте было полтора землекопа, и откуда кто взялся только! Это здорово. Спасибо Хинамори-кун, что притащила меня сюда. Пришел любопытства ради, но остался. Сюжет для игры находится сам собой, повод для общения — тоже. Именно здесь я смог воплотить все свои фантазии, которые хотел, но было негде. И это было чудесно! За весь форум отвечать не буду, я окопался в своем касте и межфандомная развлекуха проходит мимо (наверное, зря), но я и так здесь целыми днями — ну интересно же! Вот где азарт подстегивается под самое некуда, а я человек азартный, мне только повод дай. У всех тут простыни отзывов, я так не умею. Да, о простынях. Текстовых (ржет в кулак) Именно здесь я побил свой собственный рекорд и выдал пост на 5000 знаков. И вообще разучился писать посты меньше 3000 знаков, хотя раньше играл малыми формами. Так что стимулирует. К слову, когда соигрок не подстраивается под твои малые формы и пишет простыни, ты начинаешь подстраиваться сам и учишься. Это же здорово, да? Короче, здесь уютно, приятно и можно попробовать выплеснуть игру за пределы привычного мне Блича, и для этого не нужно десять форумов по каждому фандому, все есть здесь. Надо только придумать, что играть. Или просто сказать, что хочешь — и тебе придумают. Еще один момент. Я не электровеник, и мне приходится всем это сообщать или играть с теми, с кем совпадаем по ритму, но здесь я еще не услышал ни одного упрека, что медленно играю. Благо вдохновляет и тут я сам как электровеник... временами, ага. Короче, это удобно и приятно — держать свой темп и знать, что тебе не скажут ничего неприятного, не будут подгонять и нервировать. В общем, ребят, успехов вам, а я пошел посты писать:)

Bastet: Я крайне редко пишу отзывы, и тем не менее, чувствую, что это необходимо. Юни прекрасный форум, на который хочется приходить снова и снова. Здесь настолько потрясающая атмоcфера и классные игроки, что захватывает дух. Здесь любая ваша фантазия оживает под учащенное биение сердца и необычайное воодушевление. Скажу так, по ощущению, когда читаешь посты юнироловцев, будто бы прыгнул с парашютом или пронесся по горному склону на максимальной скорости, не тормозя на поворотах. Как сказала мне одна бабулька, когда мы ехали на подъемнике – ей один спуск заменяет ночь с мужчиной, вот так же мне, ответы соигроков заменяют спуск с Эльбруса или прыжок в неизвестность. Восторг, трепет, волнение, вдохновение и много всего, что не укладывается в пару простых слов. Юни – это то самое место, куда стоит прийти и откуда не захочется уходить. Юни – это целый мир, строящийся на фундаменте нескольких факторов: прекрасной администрации, чудесных игроков и Вас самих. Приходите, и Вы поймете, что нет ничего лучше Юни. Это то, что Вы искали!=^.^=

uniROLE

Объявление

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » uniROLE » uniALTER » sinful prayer


sinful prayer

Сообщений 31 страница 46 из 46

1

https://i.imgur.com/9eRKoxW.png

S I N F U L     P R A Y E R
https://i.imgur.com/GAk2T4i.png https://i.imgur.com/RzcUSks.png


Код:
<!--HTML-->
<div style="height: 95px; overflow-y: auto; padding: 5px;"><div style="font: 11px Arial;"><p align="justify">В чём смысл молитвы в которую ты не веришь? Зачем ты каждые выходные приходишь послушать то, как поверхностно священник рассуждает о грехах и том, что те действительно порождает? А зачем ты вообще слушаешь исповеди, если ненавидишь свою работу и эту церковь? Есть ли у вас вообще какая-то причина кроме инерции?</p></div></div>

https://i.imgur.com/WspMCFd.png https://i.imgur.com/MibHuJm.png

https://i.imgur.com/xXxduU1.png

[nick]Richard[/nick][status]sin in bones[/status][icon]https://i.imgur.com/YlF35Q6.png[/icon][sign]https://i.imgur.com/DGQ5J66.png https://i.imgur.com/GVigJCw.png https://i.imgur.com/X4nRNej.png https://i.imgur.com/aCvHoK3.png https://i.imgur.com/VCM7P6Y.png
I will never break the silence.
[/sign][lz]<center><b>Ричард</b> <sup>35</sup><br>I can be indifferent the <a href="http://unirole.rusff.ru/profile.php?id=1779" class="link4"><b>blame</b></a> is always shifted from the start.<br><center>[/lz]

Отредактировано RK900 (2019-05-24 12:11:37)

+2

31

Между ними совсем нет расстояния почти, по крайней мере физического, и в своём ожидании Ричард не спешит, насыщается простыми, близкими прикосновениями, которые в иное время не несли бы с собой вообще никакого подтекста. Сейчас они – уверенней словно, настойчивей. Потому что не хочется отпускать ни на минуту, нужна каждая из отведённого времени. Всё это должно быть заполнено, из каждой секунды надо было выжать максимум. Прямо как на стрельбище, когда твоя стрельба не может быть слишком быстрой, потому что не будешь успевать гасить отдачу и начнёшь косить, но если чуть замедлишься – в жизни был бы уже труп. И он держится столь же строго, в такой же боевой готовности почти, что и в тире. Только руки аккуратнее намного, взгляд совсем не окрашен злостью и торопливым бегом к преследуемой цели.

- Не хочешь.

Повторяет эхом, оставляя место оттенку улыбки, что сам касается губ, вздёргивает их несколькими острыми иголками. Ведёт аккуратно тёплыми ладонями по бокам, ласково, с особой бережностью касаясь повреждённого места через ткань. Не совсем до конца переваривает поступившую информацию, будто за ужином что-то выпил и это было достаточно крепкий напиток для того, чтобы в голове появился лёгкий туман. В этом тумане легко позволить себе прильнуть немного ближе, по-собачьи мягко потереться щекой о бедро, задрать немного футболку и поцеловать самую кромку ровных полосок бинтов. И ещё раз. От мягкого к более уверенному, так, чтобы каждое касание губ всё ещё оставалось безболезненным. Чтобы от болезненного угла переходило к здоровой части, набирало обороты, и, облизнув сухие губы, можно было бы прижаться ими отчётливо внизу живота. Прихватить кожу губами, сжимая вместо укуса, попытаться оставить след. Особенно интимный.

- Я очень давно не платил процент по своему кредиту за грехи. Начальство согласно повысить ставку?

Усмешка становится темнее, отдаёт богохульством на грани казни от рук инквизиторов. С ней же он снова тянется выше, целуя лишь с целью раззадорить, не больше. У него сводит всё в груди от мысли, что пастор не хочет возвращаться, но и тут, с ним, быть не хочет. И потому словно эгоистично не даёт этого произнести, крадёт всё, что может забрать. При первой же попытке наклониться к нему ниже, отталкивает руками в грудь, возвращая в обратное положение, но силу рассчитывает, чтобы не навредить.

- Вы ещё не забыли, как принимать покаяние, пастор?

Опускается обратно на колени, переставая вытягиваться, ведёт обеими ладонями по бёдрам вниз, к коленям. Затем гладит по задней стороне бёдер пальцами, поднимается снова, переходя на ягодицы и немного оттягивая на себя, так, чтобы сохранить здоровое положение для бока, но и себе прихватить больше возможностей.

У него нет цели распалять слишком сильно. Как бы не жгло его изнутри желанием, Рик заставляет себя остывать, потому что не хочет навредить, не хочет сделать так, чтобы глубокий порез разошёлся. Тогда все их старания сойдут на нет. И как бы не было приятно в этом обществе, всё же такой ценой… не стоило. Здоровый, целый Рид был ему дороже любой собственной выгоды, собственных пожеланий.

- Ибо я стою перед вами на коленях, и жажду заслужить прощения за свои пригрешения.

Говорит тихо, но в тишине квартиры, в которой не слышно шума города, в её полумраке выключенного света – слова тяжёлым жарким маревом повисают в воздухе. Он вдыхает их сам, ощущая, как распаляется пространство, сжимает пальцами ягодицы, сдерживаясь слишком слабо. Слабее, чем должен был бы.

Его пьянит мысль о том, что Гэвин остаётся. С ним. В этом месте. Пусть ненадолго ещё, но остаётся. И это время можно запомнить, полностью отобрать себе, будто бы нет ничего дороже. Каждую минуту оказываться если не рядом, то поблизости, чтобы видеть, ощущать присутствие. Может даже слышать дыхание, как сейчас, не совсем ровное, ощущать руку в волосах, что ерошит их.

Под кожей у него расползается жидкий огонь, обуревает полностью, отбирая остаток здравого смысла, которым он был прежде наполнен. Целует внутреннюю сторону бедра сперва ласково, а следом уже грубее, будто бы забывает, что кожа в этом месте очень чувствительна. Позволяет себе пользоваться зубами, оставляя отметины, что непременно будут видны после. Ведёт по ним языком вверх, к кромке белья. Прикасается мокрыми губами прямо так, через ткань. Сперва слегка, затем ощутимее, чуть приоткрыв рот. Действует не так торопливо, как это было в церкви, предпочитая жадно впитывать каждый новый элемент. Когда никто не сможет их отвлечь. Никто. Никакой церкви, никаких прихожанок, отчаянно желающих занять его, Кольта, место. Только он его не уступит.

- Не сдерживайся.

Просит тихо, мельком целуя напряжённые косые мышцы пресса, аккуратно пальцами подцепляя и бельё, стаскивая вниз, помогая выпутать ноги из ткани, чтобы можно было всё лишнее без особой охоты откинуть в сторону, куда-то на край соседнего кресла.

Ричард опускается немного ниже, прихватывает губами по кругу, двигает головой на пробу, вспоминая, как ему необходимо дышать, как сильно расслаблять мышцы. Его тело всё ещё непривычно к этому, потому что никогда не возникало даже желания сделать что-то подобное. А тут – он сам ловит чужую кисть, не отвлекаясь от процесса, прижимает к своему затылку уверенней. Отдаёт это руководство. Позволяет делать с собой то, что захочется. И с его стороны – это редкий уровень доверия. Несуществующий. Который вызывал только этот невозможный священник, совсем не тянущий на святого.

Оттого и лучше. Горячее.

Пальцами он сжимает бёдра сбоку, грозя оставить чёткие отметины пальцев от давления, но контролировать процесс желания обладать этим человеком не представлялось для него возможным. С каждым движением головы вниз, с каждым движением бёдер, подмахивающих навстречу, становилось горячо просто везде. Кости опаляло, будто кинуло в костёр, те даже угрожали растрескаться от такого давления и температуры. Но ему было всё равно.

Вспомнив нужную последовательность действий, он решает попытаться не использовать рук. Только расслабляет гортань так, чтобы опускаться так низко, как только вообще может до момента, прежде чем давление станет невыносимым. От этого слезятся слабо глаза, и челюсть протестующе ноет из-за широко открытого рта, но ему наплевать. Это малая жертва ради того, как сладкой судорогой сводит всё внизу живота, когда слышно чужое сорванное дыхание, хриплые выдохи вперемешку с влажными звуками от его движений.

Он активно двигает языком, то напрягая его, то расслабляя. Поглядывает время от времени совершенно пьяным, нездорово блядским взглядом наверх. Сам слабо стонет, когда его голову прижимают ближе, будто прося взять глубже. И он опускается, берёт глубже, закрывая глаза, чтобы как-то совладать с дыханием и возбуждением разом. Ему никогда раньше бы не показалось, что такой процесс может его сводить с ума. Плавить. Будто само по себе старание, чужое удовольствие, было заразительно и имело приоритет настолько высокий, что от осознания того, что всё получается, было особо приятно самому.

Рука в волосах аккуратная, но видимо отсутствие стен церкви неплохо влияет на пастора. И тот будто расслабился до конца. На выдохе, Ричард слышал, нажимал сильнее. Сжимал волосы не до боли, просто ощутимо, словно удерживая на месте. Приходилось открывать рот шире, когда чужие бёдра слишком резко подавались навстречу. Когда из-за этого получалось что угол менялся и становилось глубже, почти до того, что у него самого закатывались глаза. Но даже в этой небольшой боли есть что-то до странного приятное. Неожиданно… возбуждающее его сильнее.

Потому он никак не препятствует, напротив, помогает, руками приподнимая навстречу, чувствуя, как тяжело и почти грубо от этого упирается в стенку горла. Тяжёлая пульсация на языке отвлекает немного от прочих ощущений, от того, как слюна стекает с уголка губ. Ему всё равно. Он только едва закашливается в момент, когда толчок получается слишком резкий. Не успевает исправить вдох, и отстраняется только чтобы убрать першение в горле, утереть рот тыльной стороной ладони. Не отрывая взгляда от лица – снова наклониться, опускаясь, под мягким давлением руки буквально позволяя войти до конца. Чуть толкнуться уже так. Горло болит немилосердно, и дышать приходится резкими урывками, чтобы прямо в один момент не позволить своему организму как-то помешать процессу.

Взгляд глаза в глаза мутнеет слабо от выступивших слёз, когда он остаётся в таком положении чуть дольше. Когда сам нажимает снизу на ягодицы, подталкивая себе навстречу, языком опускаясь ещё немного ниже, слабо, но влажно касаясь им основания. Поднимается сразу сильно выше, чтобы отдышаться, восстановить силы. Только не даёт себе этого толком сделать и сам, и Гэвину даёт возможность вернуть его голову на место. Ричард не уверен, что после всего этого вообще сможет говорить. Но ему так немилосердно плевать, что он лишь пошло совсем открывает рот шире, позволяя буквально двигаться Риду самостоятельно, как тот сам захочет. Несколько уверенных толчков, от каждого из которых приходится сглатывать, чтобы не подавиться. Из-за этого глотка сжимается вокруг и ему становится ещё более ощутим каждый блядский сантиметр.

Он помогает себе пальцами едва, больше чтобы собрать слюну, уже влажными провести между ягодиц. С нажимом ощутимым, останавливаясь так, чтобы давить слегка под углом, но ничего не предпринимать. Лишь сочетает те удовольствия, что в состоянии. Что, по его разумению, могли бы быть приятными… в общем ключе. Насчёт того, сработало ли бы это по отдельности думать некогда. И трудно. В голове только жар с туманом, только влажные звуки и между всем этим – дыхание и стоны.

У него самого возбуждение вызывает неподдельную боль. И это – странно. Всё происходящее. То, как с его гордостью, уверенностью в себе, он прикрывает глаза, чтобы взять глубже, чтобы сжать стенки горла так, чтобы это стало приятно, но не повредило никак процессу. То, как послушно следует за малейшим давлением, даже самым незаметным, на затылок, чтобы выровнять и подобрать нужный ритм.

Если бы ему кто-то сказал, что Ричард для кого-то будет вести себя так, то он бы скорее всего проигнорировал. Одним взглядом бы продемонстрировал абсурдность подобного. Сейчас в его взгляде только черти пляшут.

Гэвин весь – особенный. Для него неожиданно хочется стараться, поступиться армейским упрямством. Провести грубо от живота к груди, чтобы тут же нежно коснуться шеи, ласково большим пальцем провести по ней, ощущая сердцебиение. Пытаясь запомнить даже это, даже саднящее горло, даже и сведённую челюсть вместе со всем. С каждым звуком.

Отстраняется в один момент, чтобы отдышаться. Удержаться, пытаясь вернуть себе хотя бы часть рассудка и избавиться от головокружения.

Не говорит ничего, не уверен, что его будет сейчас слышно. Смотрит снизу-вверх, потягивается выше, приподнимаясь на коленях, и целует совсем мягко в губы. Потому что проявить напор пока сложно. Губы ноют, и дыхание недостаточно ровное для жаркого, как хотелось бы, поцелуя. А ему хочется, чтобы тот был идеальным.

[nick]Richard[/nick][status]sin in bones[/status][icon]https://i.imgur.com/YlF35Q6.png[/icon][sign]https://i.imgur.com/DGQ5J66.png https://i.imgur.com/GVigJCw.png https://i.imgur.com/X4nRNej.png https://i.imgur.com/aCvHoK3.png https://i.imgur.com/VCM7P6Y.png
I will never break the silence.
[/sign][lz]<center><b>Ричард</b> <sup>35</sup><br>I can be indifferent the <a href="http://unirole.rusff.ru/profile.php?id=1779" class="link4"><b>blame</b></a> is always shifted from the start.<br><center>[/lz]

+2

32

Если когда-то Гэвин и ощущал настолько большую оторванность от Бога, религии и прочего дерьма, в которое ему вроде как положено верить, то это бывало только рядом с Ричардом. Не на войне, не в семинарии, не в церкви, выслушивая прихожан. Рядом с Ричардом. Потому что только этот человек вызывал в священнике настолько богохульные мысли, только рядом с этим человеком хотелось послать нахер все на свете и остаться. Здесь, в городе, в квартире. Хотелось поддаться давней мечте, хотелось поверить ему, что есть шанс на то, что эта мечта исполнится.

Это слишком наивно, должно быть.

Для его жизненного опыта - слишком наивно.

Рид знает, что должен был бы при таком искушении молиться усердно, соблюдать пост, стоять на коленях перед алтарем и просить Господа о прощении, о наставлении на путь истинный, и прочей подобной чуши. Но Гэвин искушению поддается, и в голове совсем не молитвы, а встать на колени хочется совсем не перед алтарем. Пастор хотел бы спросить - не демон ли Ричард, но он и так знает, что нет. И что волосы у него мягкие, и нет там и следа рогов, или с чем там демонов изображают.

И хвоста у него тоже нет.

Как и у самого Гэвина.

Они оба должны были уже заживо в Ад попасть за все, что творили в церкви, но они здесь, оба живы. У одного еще не до конца зажила рука, у второго дыра в боку - но живы. И никакой гнев божий не пал на них, и даже ничего не отсохло, или что там должно было бы случиться с такими грешниками?

Гэвин не помнит уже.

Не хочет помнить.

И думать не хочет и не может, когда рядом Ричард, когда на боках его руки - теплые, ласковые. Даже бок не простреливает болью от осторожного прикосновения. Рид лишь напрягается машинально в предчувствии боли, которой не случилось. Смотрит в глаза чужие, усмехаясь так откровенно, что миссис Кэмбэл за такую усмешку душу бы продала, если бы эта усмешка была бы адресована ей. Но о ней Гэвин тоже не думает сейчас. Для него вообще сейчас не существует ничего за пределами этой комнаты.

Только Ричард.

Только его дыхание, его губы теплые на горячей - чуть повышена температура - коже. Возле бинтов и ниже - Гэвин выдыхает тихо, хрипло, усмехается, глядя на темную макушку этого странного человека, который кажется безумно важным. Безумно нужным. Важнее церкви, привычного уклада жизни, важнее вообще всего на том и этом свете.

- Я договорюсь.

Голос низкий, чуть хрипловатый, когда Гэвин наклоняется вперед, чтобы поцеловать. Потому что хочет, потому что боль в боку не имеет значения - пройдет, заживет. Но Ричард лишь отталкивает обратно, вызывая короткое шипящее возмущение. Бок все же кольнуло болью, но Рид не упрямится, откидывается на спинку дивана и только смотрит на Ричарда голодно и жадно. Похоже, его можно использовать как пособие по демонстрации грехов.

В пасторе есть почти все.

От жадности до похоти.

- На память не жалуюсь.

Кожа на бедрах - чувствительная, и Гэвин хорошо чувствует теплые ладони на этой коже. Чувствует пальцы, натяжение кожи. Чувствует, как эти пальцы сжимают ягодицы, тянут слегка - Рид сползает немного вперед, упираясь рукой в мягкий диван так, чтобы боку доставалось поменьше. Потому что еще помнит, что чертову рану надо беречь.

Как же она бесит сейчас.

Гэвин не тянется больше наклониться вперед, хотя и хочется, но позволяет себе запустить руку в чужие волосы, перебирать мягкие пряди осторожно, ласково. Сжимать их в пальцах несильно, когда кожи на внутренней стороне бедра касаются сначала теплые губы, а потом - и зубы тоже. Выдыхает хрипло, стонуще, запрокинув голову и прикусив губу. Матерится глухо, чувствуя прикосновения прямо через ткань - это так похоже на то, что было в церкви, и вместе с тем, непохоже совсем.

Здесь никто не услышит.

Не припрется невовремя.

Гэвину жарко, Гэвину душно. Кислорода в этой квартире так же мало, как в гребаной исповедальне, иначе почему мозг словно плавится снова? Так сильно, что Рид едва замечает, как белье оказывается брошено в сторону, да и не обращает на это внимание, потому что…

- Блять.

В голове мыслей не остается совсем.

Губы Ричарда горячие, влажные, и весь он горячий. Гэвин хочет было убрать руку с чужих волос, все еще помня о том, что такое может быть и неприятно, да и вообще. Но тот сам прижимает ладонь пастора к затылку, будто разрешая делать все, что нужно, что хочется. Рид все равно старается быть осторожным - ему не нужно удовольствие ценой чужой боли.

Даже такое…

- Блять

Гэвин не замечает, как ругательства срываются с губ вместе с хриплыми стонами, с тяжелым дыханием. Он сжимает пальцы в чужих волосах, двигается навстречу почти машинально, все еще контролируя себя, хотя это не самая легкая задача в его жизни. На его бедрах - чужие пальцы сжимаются сильно, и от этого тоже хорошо, и Риду даже плевать, останутся ли потом следы.

Ему сейчас на все плевать.

Дыхание сорвано, движения неровные. Гэвин то смотрит вниз, иногда ловя совершенно невозможный взгляд голубых глаз, то запрокидывает голову, давит на чужой затылок настойчиво, но все равно осторожно. Просит, не требует.

Слишком горячо.

Слишком хорошо.

Ему кажется, что он сойдет с ума.

Или уже сошел.

Контролировать себя так сложно, что не всегда удается, и движения иногда выходят слишком резкие. Гэвин и сам это чувствует, и расслабляет пальцы в чужих волосах, берет себя в руки - не хочет сделать больно или слишком неприятно. Ни сейчас, ни когда-либо еще.

Не этому человеку.

- Господи.

Хрипит совсем уж откровенно стонуще - слишком жарко, слишком горячо, слишком… слишком. Смотрит в глаза потемневшие, смотрит внимательно, заставляя себя отвлечься от этих невозможных ощущений, чтобы остановиться, если только поймет, что что-то идет не так, что Ричарду плохо, или больно. И даже почти останавливается, заметив выступившие слезы, но в этот же момент чувствует, как тот и сам подталкивает, и мысль сбивается, пропадает в алом мареве, в который превратился воздух вокруг.

Ему кажется, что у него и самого перед глазами темнеет.

- Ричард, блять.

Гэвин точно знает, что никогда не ощущал себя так хорошо. И ведь он не отличался целомудрием никогда, да и на церковные правила плевал с высокой колокольни. Но такого не было никогда. И он стонет уже в голос, не сдерживаясь, матерится так, что отца бы инфаркт хватил, сжимает пальцы в мягких волосах, запрокидывая голову и упираясь затылком в спинку дивана, словно это единственная опора сейчас. Пальцы второй руки с силой сжимают обивку дивана, а бок в который уже раз простреливает болью от напряжения мышц.

Плевать.

На все плевать.

Кроме Ричарда.

Вздохи сорванные, хриплые, шумные. В тишине квартиры, должно быть, они особо слышны, но Гэвин едва слышит собственный голос, потому что все забивает звук перегоняемой по сосудам крови. Он точно матерится, когда чувствует пальцы влажные, горячие, между собственных ягодиц, стонет особенно хрипло, разжимает пальцы в тот же момент, как Ричард отстраняется - не пытается удержать или надавить. Наоборот, открывает глаза резко, хватается за чужую одежду, отвечает на мягкий поцелуй жадно сначала, но тут же отстраняется - чужое дыхание тоже сбитое, и не стоит забывать почему.

Гэвину мало.

Всего Ричарда мало.

И он буквально обнимает ладонями чужое лицо бережно, осторожно. Его дыхание тяжелое, частое и неровное, но очередной поцелуй - болезненно мягкий. От него словно ноет что-то в груди и внизу живота, но касается горячей, чуть влажной, шеи Гэвин тоже мягко. Спускается губами ниже, удерживая Ричарда на месте, проводит языком над воротом. Выдыхает ругательство раздраженно, тянет чужую одежду вверх настойчиво и нетерпеливо, откидывает в сторону, как ненужную тряпку.

Так гораздо лучше.

Для того, чтобы сжать губы на ключице, чуть прикусить кожу, приходится уже нагнуться немного, и рана дает о себе знать, заставляет едва заметно вздрогнуть, сбиться на выдохе. Гэвину все еще плевать. Он проводит ладонями по лопаткам, по ребрам, сжимает в пальцах ремень Ричарда, расстегивая его с отчетливым звоном пряжки. Действия торопливые, скованные немного из-за напряжения едва ли не во всем теле, но и на это Гэвину плевать.

Он смотрит в голубые глаза, усмехается так, как никому больше не усмехался. Проводит большим пальцем по покрасневшим припухшим губам, тянется за еще одним поцелуем - настойчивым, уже не таким мягким, как предыдущий. Шепчет хрипло прямо в эти чертовы губы, ухмыляется.

- Стянешь брюки сам, - про рану совсем забывать все же не стоит. Гэвину все еще плевать на эту гребаную дырку в боку, но не хочет, чтобы она открылась сейчас, - Или это сделаю я?

Но он и на это наплевать готов.

На все наплевать готов.

Если Ричард попросит.

[sign]https://i.imgur.com/Lhf3feO.png https://i.imgur.com/fbm95Uv.png https://i.imgur.com/3mhrDjJ.png https://i.imgur.com/wRQRsKS.png https://i.imgur.com/Vr5kuLg.png
tiger on the prowl east of Eden
[/sign][icon]https://i.imgur.com/keAsdY2.png[/icon][lz]<center><b><a href="ссылка" class="link3";>Гэвин Рид</a></b> <sup>36</sup><br>God bless us everyone, <br>We're a <a href="http://unirole.rusff.ru/profile.php?id=1965" class="link4"><b>broken</b></a> people living under loaded gun.<br><center>[/lz]

+3

33

У него в голове не туман даже, там пустоты, переходящие в настоящую черноту. Мысли не разобрать, не поймать даже, всё невольно возвращается только к Гэвину. Так или иначе цепляет его фигуру, в той или иной плоскости. Хотя и сводится всё как-то само собой в горизонтальную, или, в данном ключе, вертикально горячую.

Ричард отвечает на все поцелуи так, будто никогда в жизни не целовался так. Это и не ложь даже, не самообман. Потому что его поцелуи всегда были редкими, сухими, ему не нужен был этот бессмысленный в снятии стресса процесс. Как-то ему удалось услышать шутливый разговор коллег о том, что настоящие поцелуи бывают только от чувств. Может, не так уж удивительно то, что впервые испытывая что-то такое, как мальчишка, он старается урвать как можно больше. Напитаться, запомнить, будто от этого переменится что-то. Будто вовсе не будет потом отъезда, болезненного расставания, в котором останутся только эти сладко-горячие воспоминания.

Об этом ему думать сейчас тоже не хочется. Ни о чём, кроме Рида. Кроме того, как тот дышит хрипло, как касается руками будто бы… бережно? Ему не знакомо такое проявление по отношению к нему, и это обескураживает, пленяет так, как не может пленить ни одна страсть, пожалуй. До невозможного нужно быть с этим человеком ещё немного. И пусть они, нет, он сам, будет трижды проклят. Пусть за всё это его казнят, сожгут, да и даже если есть ад – вечное мучение его сейчас совсем не страшило. Только бы ещё немного. Ещё этих поцелуев, ещё хриплого голоса. Всего Гэвина.

- Вы просто хотите увидеть, как я раздеваюсь перед вами, пастор, будьте честны.

Усмешка отнюдь не мирная, не спокойная, даже чуть острая в уголках. Он облизывается тут же, смотря глаза в глаза, плавно поднимаясь с колен, опираясь руками в мягкую поверхность дивана. Мышцы несогласно колет, когда кровь начинает циркулировать как положено, но сейчас ему совершенно не до этого. Кольт отходит на полшага назад. Показательно медленно расстёгивает сперва пуговицу, затем молнию на джинсах. От этого давления ему даже больно, но в этом есть что-то… интимное. Раздеваться так, в таком возбуждении, перед тем, от кого у тебя в голове и глазах мутно. Будто хмельно, пьяно.

Следя за чужим взглядом, бросив мельком взгляд на рану под бинтами, он сам для себя осекается. Им нельзя. Нельзя слишком зарваться, потому что это может навредить. Плевать ему если придётся идти в душ и доводить себя самостоятельно до сухого удовлетворения. Если это будет означать здоровье и целость чужой раны, то это не то что малая цена, можно было считать, что это бесплатная выгода.

Под рёбрами жжётся от тяги, от нездорового влечения. И сердце так больно сжимается, когда приходится обманываться, будто они могут наверстать после. Будто Рид задержится тут дольше нужного, дольше положенного. Это немного остужает пыл, хотя рассудок и отказывается функционировать наравне с гормонами и эмоциями. У него никогда не было столько эмоций разом, те всегда были под контролем. А теперь это как буря, что сносит с ног, и сопротивляться нет желания. Хочется поддаться. Пусть в его жизни что-то будет искренним. Что-то, что можно будет вспомнить, оставшись в одиночестве на койке в больнице после неудачного захвата. Что-то, что болезненно-ярко сверкнёт перед глазами чередой не телесного, физического удовольствия, а нежной привязанности, столь необычной ему. В тот самый момент, когда он поймёт, что эта пуля – последняя в его жизни. И закрыв глаза – больше не откроет уже.

- Гэвин…

Выдыхает тихо, сам для себя решая стоит ли прерывать всё происходящее сейчас. Настоять, прикинувшись, будто бы так задумано. Ему удивительно хватило бы и этого. Только бы с пастором всё было хорошо. Если рана вдруг откроется сейчас, то ему будет уже не простить себе. Не сможет просто. Похоронит себя под виной, под беспокойством. И его от такого, такой боли, могут больше не захотеть видеть. Это было бы… больно.

В серо-зелёных глазах настойчивое что-то, обо что обжигаешься даже просто смотря. И губы эти пьянят, оттого поцелуй уже на выровнявшееся дыхание заставляет потеряться в нём. Целовать увлечённо, жадно, но пытаясь быть мягче всё же, не тянуть на себя слишком сильно.

Это позволяет решиться. Сделать движение другое, не то, которое изначально планировал. Стоит едва оторваться от Рида, как он всё-таки стаскивает джинсы вместе с бельём, откидывает их к остальным вещам. Только полшага вперёд, и Ричард осторожно, помня про рану, про то, что ту надо беречь, садится верхом. Кладёт обе руки на плечи, почти обнимая за шею, пользуясь этим, чтобы зарыться пальцами в волосы на затылке и поцеловать крепко, долго, глубоко, так, чтобы это было мокро.

- Простите, пастор, но я жажду и вас втянуть во грех.

Голос так предательски хрипит, по столь очевидной причине, и челюсть ноет ещё так, будто вовсе свернул ненароком. Но это просто мышцы. Болят также, как болит любое место после тренировки. Усиленной, целенаправленной. О, да, определённо, целенаправленной.

По позвоночнику бежит что-то холодное, тревожное. Потому что кожа к коже хоть и разгорячает, но даже бессвязные мысли крутятся вокруг действий. Необходимо что-то делать. Не просто прижиматься так бесстыдно, задевая, проезжаясь специально тесно, чуть качнувшись вперёд, двинув бёдрами.

У Рика, чёрт возьми, нет даже ничего подходящего для того, чтобы упростить им жизнь. Ему никогда не было нужно. Не у себя дома точно. Во всех остальных случаев он ничуть не гнушался посещать аптеку лишний раз, смотрел в глаза продавцам беззастенчиво. Даже если встречал одних и тех же рядом с одним и тем же баром. Плевать ему было. Его жизнь никогда не была особенно сдержанной. Работа не позволяла. Взрослые люди решают и такие проблемы тоже.

Глядя в глаза Гэвина, он пьянеет по новой, так, будто бы вовсе и не задумывался ни о чём, не остывал в меру, пытаясь собрать кашу в голове в единство мыслей, во что-то хоть более-менее связное. Стоило признать – ничерта у него не выходило. Как-то нестесственно для него было всё происходящее, но почему-то не отторгалось ни мозгом, ни телом. Последнее напротив лишь охотно простреливало волной возбуждения, когда чужие губы оказывались так близко к шее. Слишком чувствительной у него, вечно усталой наравне с плечами. Оттого нежность к ним… сводит с ума.

Приходится немного надавить на грудь рукой, вынуждая откинуться на спинку дивана обратно. Справляясь с уже болезненным желанием протолкнуть два пальца в приоткрытый рот, провести дразняще по нижней, прежде чем двинуть ими. Он хрипло стонет от ощущения этой жаркой мягкости языка, от того, как ему хорошо, даже так. Просто… так.

Его действия более торопливы, чем всё до этого. Сумбурны. И руки не так уж хорошо слушаются, будто вовсе и не так велика служба в армии, где даже пробитыми руками держал оружие. Сейчас завести свою за спину – неестественно трудно. Приподняться на коленях, упираясь ими в мягкий диван, на пробу провести влажными пальцами по ложбинке. Решается он всё же по-армейски. Быстро, не позволяя себе передумать. Смотря в глаза Рида неотрывно. Потому что ради этого человека ему было легко пойти на всё. Ради его голоса, запаха, ради него. Во всех плоскостях.

Ощущения ожидаемо малоприятные. И расслабление, волевое действие над собой, мало этому помогает, потому два пальца двигаются куда как туже, чем должны бы. И слюны всё же слишком мало, но Рик дышит глубоко через нос, держится как может ровно. Смотрит сверху вниз, второй рукой плотно гладя от груди вниз, пытаясь подобрать для них обоих схожий ритм, когда сцепляет пальцы кольцом. Выходит, но не сразу. Приходится наклонится корпусом вперёд, подставить почти шею, но вместе с тем сменить угол, чтобы стало проще. Растягивать себя ему… трудно. И гордость где-то могла бы шуметь, потому что никогда не позволял никому, не доверял.

Третий палец смешанных ощущений только добавляет, и Ричард хрипит низко, закрывая глаза и утыкаясь лбом в спинку дивана. Ему не хватает выносливости при всём этом смотреть на священника. Потому что боится не подготовится. Хорошо знает, что тогда больно будет им обоим. И ничего приятного из этого ни при каких условиях тогда уже не получится.

Убирает руку он только в тот момент, когда двигать кистью становится уже намного легче. Широко облизывает ту же ладонь, несколько раз проходясь ей вверх-вниз, грубо отчасти зажав в кулаке. Внутри всё тревожно натянуто, но Кольт не был бы собой, если бы не мог с этим совладать. Успокоить тело, расслабить мышцы, смотря снова в глаза, всё ещё полупьяно.

Опускается медленно, в первый же момент закусывая почти до крови губу. Всё равно слишком мало. Ему просто не хватало никаких естественных жидкостей для того, чтобы это было легче. Потому что теперь у него уже нет такой уверенности, что принять всё он сможет. Но опускается всё равно, плавно, замирая спустившись до самого конца. Сидит так непозволительно долго, прежде чем всё же качнуться, приподняться едва, опустившись снова. Выдыхает хрипло. Ему известно, что это может пройти. А ещё это всё не для него. Его желание чуть притихает, но никуда не уходит, но Ричард делает это для Гэвина. Для того, чтобы запомнить блеск в его глазах, ругань эту хриплую и каждый, каждый проклятый звук из этого совсем не священного рта.

- Боже, - сам выдыхает богохульно, укладывая обе руки пастора себе на ягодицы, чтобы вместе им было проще выбрать необходимый ритм и угол, - Я чувствую тебя всего, - слишком горячо, и внутри движение не назвать приятным по существу, но… наполненность начинает потихоньку, с каждым движением, приносить какое-то странное, обжигающее чувство.

В голове туманится снова постепенно, потому что осознание того, что происходит сильно… Сильно поражает воображение, в самом деле.

- Я никогда не, - обжигает губы дыханием, склонившись ниже для поцелуя, - Чёрт. Как горячо, Гэвин. Тебя так много, я чувствую каждое движение. Каждое, - говорит тихо, шёпотом почти, хотя никогда так много не разговаривал, кажется. И грязные слова так и жгутся на корне языка, срываются ещё более низким шёпотом, когда приятное начинает перекрывать остальное. Когда этого всего хватает, чтобы начать двигаться резче, ускоряясь, - Сильнее, я не сломаюсь.

[nick]Richard[/nick][status]sin in bones[/status][icon]https://i.imgur.com/YlF35Q6.png[/icon][sign]https://i.imgur.com/DGQ5J66.png https://i.imgur.com/GVigJCw.png https://i.imgur.com/X4nRNej.png https://i.imgur.com/aCvHoK3.png https://i.imgur.com/VCM7P6Y.png
I will never break the silence.
[/sign][lz]<center><b>Ричард</b> <sup>35</sup><br>I can be indifferent the <a href="http://unirole.rusff.ru/profile.php?id=1779" class="link4"><b>blame</b></a> is always shifted from the start.<br><center>[/lz]

+2

34

Если и может сейчас Гэвин на кого-то злиться, так это только на того урода, что пырнул пастора ножом. Ведь не будь сейчас этой раны на боку, то не были бы его движения столь скованными, не было бы этой дергающей боли на любой неловкий поворот или напряжение мышц. И хотя Рид боль терпеть умел, приятного было мало, не хотелось отвлекаться на подобное дерьмо, когда Ричард так близко, когда его кожа, глаза, дыхание - слишком близко.

Слишком хорошо.

С другой стороны, если бы тот урод не пырнул бы священника своим гребаным ножом, то этого всего вообще не было бы. Гэвин понимает, что никто не пригласил бы его к себе в гости просто так, без повода и причины, и боль в боку - такая ерунда, по сравнению с этим. Лишь бы не открылась раньше времени, лишь бы не пришлось из-за этого остановиться, хотя Рид откровенно не уверен, что позволил бы себе и Ричарду остановиться сейчас, что бы ни случилось.

Потому что можно усмехнуться, чуть прищурившись, дыша тяжело и хрипловато от непроходящего возбуждения, от вида, что открывается перед пастором. Светлая кожа в еще более светлых полосках шрамах - тот тонкий над линией расстегнутого пояса Гэвин помнит особо и не прочь был бы снова провести по этой полоске языком, зацепить зубами, обдав горячим дыханием. Но для этого придется податься вперед слишком сильно и наклониться, что сейчас Риду просто недоступно.

Может, потом…

Если оно будет, это потом.

- Буду честен, - ухмылка на губах совершенно не подходит священнослужителю, как и потемневший взгляд серых глаз, как и голос хриплый, низкий сейчас, - На это хочется посмотреть, - смешок выходит негромкий, - В данном случае, это желание даже не грех.

На самом деле - грех.

Еще какой.

Но Гэвину плевать на это, он смотрит нетерпеливо и жадно за тем, как издевательски-медленно Ричард расстегивает гребанную пуговицу. Звук звякнувшей молнии на секунду даже заглушил хриплое дыхание обоих людей, и Рид думает, что это один из лучших звуков, что он слышал. И одно из лучших зрелищ, что он видел. Но этого мало - хочется больше, хочется стянуть эти чертовы джинсы, прижаться к горячей коже, провести по ней языком.

Но Кольт медлит почему-то.

Гэвин видит взгляд Ричарда - темный и будто бы пьяный, замечает и взгляд, направленный на бинты. Хмурится едва заметно, щурится, невольно напрягаясь. Знает, о чем думает чертов придурок - стоит ли продолжать, не откроется ли рана. И даже готов обругать этого самого чертова придурка, но пока молчит, только дышит тяжело и часто, не отводит взгляда от чужих глаз. Взгляд решительный и - голодный. Гэвину мало этих прикосновений, мало этого поцелуя, такого горячего и жадного. Рид касается обнаженных плеч, проводит по ним пальцами, поднимается к шее, запуская пальцы в мягкие волосы у затылка.

Этого поцелуя слишком мало.

Говорить ничего не приходится.

Ричард все-таки избавляется от последней одежды, и Рид не скрывает довольной усмешки, когда видит это, когда не отводит взгляда, смотрит прямо в глаза. Рану жжет немного под бинтами, чуть намокшими от пота - возможно, и не только, но Гэвину плевать. Он чувствует эти уколы в боку, пульсацию крови, синхронно бьющемуся будто о ребра сердца. Ему плевать. Пока эта боль терпимая - словно острая приправа к основному блюду, это можно терпеть.

Не обращать внимание.

Тем более, что это самое внимание отвлечено Ричардом, что садится на бедра Гэвина осторожно, но от этого так, черт побери, горячо. Дыхание перехватывает, и пастор тянется за поцелуем сам, чувствуя уже знакомое ощущение пальцев в волосах, губ на губах. Рид не замечает, как его собственные руки оказываются на чужой спине, как ладонями проводит по горячей коже, чувствуя, как перекатываются мышцы под кожей - когда полицейский в одежде, так и не скажешь, насколько тот тренирован.

Сейчас в этих мышцах чувствуется сила.

И это не может не нравиться.

- Втягивай, - голос хрипит почему-то, хотя и не так, как у Ричарда, а дыхание сбивается от слишком тесного, слишком жаркого прикосновения, - С начальством я договорюсь.

Срать он хотел на это “начальство”.

И они оба это понимают.

Гэвин смотрит в глаза Ричарда и не говорит ничего, не торопит и уж тем более ничего не спрашивает. Потому что видит сомнения в чужих глазах, и здесь не тот случай, когда нужно торопить или вообще хоть что-то произносить вслух. Рид лишь смотрит в чужие глаза, рассматривает неровный рисунок, расширенные зрачки. Дышит часто, тяжело, словно кислорода действительно не хватает, и только кладет руки на бедра Ричарда, проводит ладонями по горячей коже с легким давлением, но все еще бережно, почти нежно.

Вряд ли кто-то, глядя на пастора, мог сказать, что он может так.

Слишком груб был в повседневном общении.

Гэвин наклоняется чуть вперед, слегка задержав дыхание, но боль в боку не усилилась, и пастор уже спокойно прикасается губами к горячей коже на шее, проводит языком вдоль лихорадочно бьющейся жилки, тянется выше. Но давлению на грудь не сопротивляется - откидывается на спинку дивана, ощущая чуть жестковатую ткань лопатками, чуть поводит плечами, снова глядя прямо в глаза.

Словно больше нет в этом мире ничего вокруг.

Вообще ничего.

Гэвин ухмыляется сейчас так, что только за одну эту ухмылку его в Ад стоило бы отправить, когда губ касаются пальцы горячие. Пастор не отводит взгляда, приоткрывая рот, позволяя протолкнуть два пальцы внутрь. Усмехается чуть криво, когда чуть сжимает зубы - не до боли, просто не выпуская пальцы, - когда проводит языком вдоль фаланг, прикасается к самым кончикам. Хриплый стон, прозвучавший в ответ, ему, определенно, нравится. Но он лишь разжимает зубы, отпуская Ричарда, облизывается коротко, перемещая ладони по бокам чужих бедер, поглаживая мягко.

Видит и слышит, насколько тому неприятно.

И все еще ничего не говорит.

Это было бы куда неуместнее, чем грехопадение в церкви.

Гэвин дышит тяжело и хрипло, касается губами плеча Ричарда, шеи. Целует мягко, чуть прикрыв глаза, слушая сорванное дыхание, чувствуя прикосновения горячие. Поднимает одну руку, чтобы провести ладонью по взмокшим мягким волосам, спуститься на заднюю сторону шею, проводя пальцами по позвонкам. Отвлекает, как может, чтобы не сбить при этом с ритма.

Наверное, они оба тут сойдут с ума.

Если уже не сделали это.

Потому что в груди что-то тянет, внизу живота напряжено все, и грубоватое движение чужой руки заставляет выдохнуть хрипло, стонуще, глядя прямо в светлые глаза, что из-за расширенных зрачков кажутся сейчас слишком темными. Такими же, как и у священника. И ладони снова на бедрах Ричарда, когда становится так тесно, что это медленное и такое горячее движение вырывает из груди даже не стон, а хрип.

- Блять.

Наверное, он действительно сошел с ума.

Они оба.

- Ричард

Гэвин даже не пытается двинуться, несмотря на то, что  хочется. В жарком мареве, в плохо соображающей голове, разум все еще остался, и Рид помнит, что не хочет причинить этому человеку боль. Не хочет навредить. И потому замирает напряженно так, что даже бок глухо простреливает болью от напрягшихся мышц, и только снова проводит ладонями по бедрам Ричарда, поднимается выше, чтобы коснуться живота, завести руки на поясницу.

Не торопит.

Не отводит взгляда.

- Блять.

Каждое гребаное движение, каждый хриплый выдох, каждое проклятое богохульное слово - Гэвин впитывает это, запоминает, наслаждается каждым звуком. И сам дышит часто и громко, так же хрипло, ругается на выдохе, матерится так, словно они оба снова в той чертовой церкви, и вокруг совсем никого нет. Хотя здесь и сейчас, где нет ни одной иконы, ни одного случайного свидетеля, все гораздо лучше. Ярче. Жарче.

Ближе.

- Господи, Ричард, - выдыхает хрипло, опуская руки на ягодицы, чуть сжимая пальцы, все еще помня - не причинить боль, не навредить, - Черт бы тебя побрал, Ричард.

Выдыхает стонуще, громко и несдержанно, помогает Ричарду приподняться, стараясь подобрать ритм так, чтобы хорошо было обоим. Целует жадно, тянется вперед, ловя горячее дыхание губами, ухмыляется едва заметно, дыша все чаще, едва слыша чужой тихий голос за собственным сорванным дыханием, за стуком сердца словно где-то в ушах.

- Ты меня, блять, с ума сведешь.

Сам почти шепчет, когда подается навстречу, когда напрягает руки, сжимает пальцы на ягодицах чуть сильнее, чем нужно. И целует еще раз, жадно, резко и коротко - дыхания не хватает. Стонет прямо в губы, уже совсем не обращая внимание на то, как колет в боку, как жжет под влажными бинтами. Какое это имеет значение, когда так горячо, так узко и хорошо? Когда Ричард столь близко и тесно, что…

- Блять, Ричард, - целует коротко, ускоряясь, игнорируя окончательно заглохший голос разума, - Я же сейчас...

Поднимает ладони выше резковато, с ягодиц на поясницу, проводит горячими пальцами по боку, по рельефным мышцам, касается того самого шрама, едва сумев протолкнуть руку между телами. Опустить ниже, сжать пальцы на удивление аккуратно, без лишнего давления, почти сразу поймав нужный ритм.

Гэвину кажется, что сердце сейчас вырвется из плена реберной клетки, или мозг просто взорвется в такой жаркой духоте, от которой не хватает даже кислорода легким. И только и остается, что хватать ртом воздух жадно, ругаться хрипло, глядя в глаза Ричарду, не отрывая взгляда. Рид невольно думает о том, что был бы не против перед смертью вспомнить именно эти глаза, это дыхание, этот голос, эти жаркие движения.

А потом Гэвин не думает уже ни о чем, замирает только, выдыхая хрипло, едва слышно. Закрывает глаза, утыкаясь влажным лбом в обнаженное плечо, кусает и без того припухшие губы. На язык так и просится имя Ричарда и ругательство - очередное, богохульное.

И что-то еще.

Несформулированное.

[sign]https://i.imgur.com/Lhf3feO.png https://i.imgur.com/fbm95Uv.png https://i.imgur.com/3mhrDjJ.png https://i.imgur.com/wRQRsKS.png https://i.imgur.com/Vr5kuLg.png
tiger on the prowl east of Eden
[/sign][icon]https://i.imgur.com/keAsdY2.png[/icon][lz]<center><b><a href="ссылка" class="link3";>Гэвин Рид</a></b> <sup>36</sup><br>God bless us everyone, <br>We're a <a href="http://unirole.rusff.ru/profile.php?id=1965" class="link4"><b>broken</b></a> people living under loaded gun.<br><center>[/lz]

Отредактировано Gavin Reed (2019-06-15 06:11:33)

+2

35

Так быстро становится снова пьяно, жарко и невыносимо хорошо, что этот переход кажется даже резким. Будто до этого не было и тени неприятного, болезненного, что вынуждало всё же притормаживать иной раз, когда угол менялся хотя бы незначительно, из-за чего менялись ощущения. И приходилось привыкать по новой. Десяток секунд каждый раз, а чем ближе к тому пику, когда становится уже лучше, тем чаще сбивается этот самый пресловутый угол.

Он начинает опускаться резче, ускоряясь. Держится за спинку дивана, чтобы опираться именно на него, не на Рида, ведь его ране и без того хватает давления, оказываемого всем процессом. Бережёт как умеет, но не отказывает ни капли, ни в чём. Впитывает в себя каждый звук, каждый взгляд, движение по влажной от пота коже этих грубых порой пальцев. Отдаётся уже не раздумывая, согласившись с тем, что этому человеку готов уступить. Готов поддаться, сделать так, чтобы ему стало хорошо. И хотя самому трудно было уловить в этом ноту удовольствия, это всё же получилось. Да и даже если бы нет – жалеть точно не пришлось бы. Не глядя на этот совершенно нецеломудренный рот, приоткрытый, так, что можно было бы провести пальцами по нижней губе и надавить. Можно было бы поцеловать сразу глубоко, так, чтобы они оба задохнулись не хуже, чем это было бы в адском пекле. Хотя там наверняка оказалось бы прохладнее, чем рядом с этим невозможным священником.

Ричард честен с собой. Ему бы хотелось взять Гэвина, прямо на этом же диване. Положить на спину, подогнуть ногу, держа под коленом, и сделать так, чтобы каждое движение отзывалось сладостью и жжением в подреберье. Ему чудовищно мало того, что есть сейчас. Потому что скоблится в полостях костей желание обладать. Хотя бы недолго. Хотя бы иллюзорно.  Держать этого человека в своих руках так, будто никогда не отпустит. Не отдаст.

Закусив губу, он прикрывает глаза, стараясь привести дыхание в достаточный порядок, чтобы подмахивать бёдрами сильнее. Ему стало комфортнее. Движения были уже не так стеснены, мышцы растянулись, принимая всё, до последнего сантиметра. И оттого можно было набрать скорость, только лишь следя за тем, чтобы не подняться слишком высоко.

В тишине квартиры, бывшей вечно пустой, слишком много звуков, которые та никогда не слышала прежде. Влажные шлепки кожа о кожу, стоны, хрипы, шумные поцелуи и вереница грубых, богохульных слов. Удовольствие. Кольт откровенно наслаждается всем этим, стараясь в противовес совсем пьяной голове, сознанию и ощущениям, запомнить всё, что только будет способен. До самой последней мелочи. До момента, когда как-то даже послушно замирает вместе с Гэвином. Ему горячо. И впечатление какое-то очень странное. Ему самому ещё мало, этого всего недостаточно, но это ещё чуть подождёт. Он приобнимает, как может в своём положении, стараясь удерживать хлипкое в один момент равновесие за счёт уставших мышц ног.  Кладёт одну руку на затылок, зарываясь в пряди, вторую оставляет на плечах. Покачивается слабо, так, чтобы не испортить момент неаккуратностью, сжимается, стараясь сделать приятнее.

Приподнимается Рик с тихим стоном. Горячей пульсацией отдаёт в мышцах, и между ягодиц чертовски влажно и липко. Это могло бы быть неприятно, даже мерзко в определённом ключе, но он об этом не думает. Ему сейчас это не претит. Оттого он только тянет к себе с целью поцеловать вдумчиво, осторожно, оставив ладонь на шее. Свободной рукой тянется вниз, проталкивает между тел, чтобы снять остаток своего напряжения. Движения кулака быстрые, резковаты также, как всё то, что было минутой до этого. И с лёгкой дрожью в теле он замирает в момент, когда чувствует, как невольно всё ещё сокращаются мышцы внутри, будто ему всё ещё много и глубоко. Хрипит низко, не удерживая на языке имя, не убирая руки. Чтобы не запачкать ещё сильнее так и не снятую часть одежды. Проклятая тряпка на Риде раздражала. Но она же и закрывала бинты от слишком большого количества трения и дополнительной влаги. Оттого с ней приходится мириться.

- Если и это вам простит Бог, пастор, то я начну задумываться о каких-то божественных связях.

Его голос совсем тихий, хрипящий всё ещё, потому что горло не успело достаточно отдохнуть. Но это и неважно.

Чтобы аккуратно подняться на ноги, не повредив ране, приходится приложить некоторое усилие. Ричард выдыхает резко, когда выпрямляется совсем и чувствует, как по внутренней стороне бедра ещё горячо стекают несколько капель.

- Вы, верно, только что устроили мне сеанс всепрощения? - ухмыляется совсем откровенно, уголками губ, чистую руку опускает, проводя двумя пальцами по бедру, показательно, следя за опустившимся взглядом, собирая остатки, - Или это было что-то другое? Не разбираюсь в этих церковных обрядах, - подносит пальцы ко рту, кладёт на язык, сперва облизывая фаланги, проходя между пальцев, прежде чем втянуть их глубже.

И даже не морщится от привкуса, хотя, конечно, желание такое проскальзывает.

Раздразнив вдоволь, легко тянет на себя, помогая встать как можно аккуратнее во всей этой ситуации, уводит вместе с собой в сторону душа.

Едва добравшись до ванной, он моет руки, смывая следы бурного для него, пожалуй, наслаждения. И только после этого – всё же стягивает чужую футболку, аккуратно, мягко, чтобы не навредить. Чтобы не сделать больно единственному человеку, который действительно имел очень большое для него значения.

Совместный душ для них уже не новость. Только в этот раз он ласков, не так крепко касается руками боков и живота, уберегая травмированный участок от своих касаний. Целует сзади в шею нежно, кусает как пёс предано, не больно, за загривок. После схлынувшего возбуждения, отошедшего на задний план звенящего удовольствия, возвращается осознание, что это всё ещё – ненадолго. Даже и то что было – ненадолго. Особенно если сейчас они умудрились всё же не навредить ране, тогда та затянется до конца недели и следующие выходные придётся проводить уже порознь. И следующие. И любые другие за ними.

От этих мыслей ему труднее всё же дышать. И потому посягать на повторение произошедшего он не начинает. Они оба устали достаточно, чтобы отложить этот заход на другой раз. У них ещё будет время позже. Если, конечно, не окажется, что и этого пастору уже хватит и большего ему пока не хочется. Потом. А когда это потом наступит? Никогда, вероятнее всего.

Рик бы и не настаивал. Ему до ненормального нежно дорог Рид, и навредить ему хоть как-то – не хочется. Пусть это будет ценой чего угодно. В одно мгновение ему даже кажется, что если бы потребовалось убить, то он бы убил. Не раздумывая. Его рука давно не дрожит, когда в ней находится пистолет. Одна пуля – одна жизнь. Это всё просто. Только может быть неправильно. Если речь не о преступнике – неправильно. Как это не поверни.

«Мне будет тебя не хватать».

Говорит сам себе, очерчивает мыслью, когда пригибается, чтобы поцеловать между лопаток. И шрам над лопаткой, и звезду на плече – сквозное отверстие от пули, которое давно выцвело и заросло. У него и самого теперь будет почти точь-в-точь такое же. Несмешная ирония.

«Я буду думать о тебе».

Признаётся, оставляя это внутри, невысказанным, выпрямляясь, целуя в макушку с нотой нескрываемой заботы. Её, наверняка, невозможно почувствовать со спины. Невозможно угадать и так, потому что всё-таки даже в эти момент его лицо остаётся почти спокойным. Только в глазах темнеющий оттенок ещё предстоящей боли. Это будет потом, но отголоски доходят до него уже сейчас. И он глотает их, как горькие таблетки, вынуждая себя не морщиться и не просить лишнего глотка воды, чтобы её мнимая сладость не делала легче. Тогда смириться становится проще. Когда нет альтернативы.

«Я буду скучать по тебе».

Поворачивает Гэвина к себе, целует жарко, но без давления, проводя обеими руками по предплечьям, затем уже по плечам, пальцами – по шее, и так до лица, которого касается уже совсем бережно, заглядывая в глаза. В его возрасте вроде как уже поздновато влюбляться, тем более так, но что теперь уже Ричард с этим сделает? Остаётся это принять, как сухой остаток, как взрослый человек постараться забыть и продолжать так каждый раз, когда не будет выходить. У всего была своя цена. У искреннего, внезапно, счастья, была довольно небольшая по сути плата. Время. Предложение просто оказалось ограниченным. Так иногда бывает.

- Надо бы тебя вытаскивать, а то потом промывать твою рану мне придётся в двойном объёме.

Усмехается тихо, помогая по мере возможности и борьбы с чужим упрямством принять душ. Очевидно в Риде говорит его самостоятельность, но и с этим можно что-то сделать, если очень постараться и задаться целью. Не отобрать всё, просто помочь. Размять мыльными руками плечи, присесть, игнорируя ноющее чувство внутри, проводя от бёдер до стоп, и всё – не торопясь.

Они добираются в итоге до постели спустя ещё двадцать минут возни в воде. Для раны это действительно не очень хорошо, но остановить этот беспредел Кольту было не под силу. В итоге, едва усадив Рида на кровать, он тут же склонился над ним, преследуя цель полностью промыть порез и всё обработать. Края затягивались очень хорошо. Быстро и ровно. Только шрам и останется. И, возможно, неделя совместного проживания действительно ей и останется, а вовсе не растянется ещё немного. Но они хорошо следили за повреждением. С чего бы вдруг что-то пошло не так?

- Тебе ведь было хорошо, Гэвин?

Спрашивает внезапно, заканчивая с перевязкой, придерживая края бинта пальцами так, чтобы накладывать тот ровно. Главное не перетянуть и не сделать слишком слабо, тогда будет некомфортно и, к тому же, может быть даже и больно. А это точно не было его целью.

- Со мной. Было?

Сознание режет где-то на кромке, и вопросы эти неправильные, и вообще неуместные, но отказаться от них ему сейчас трудно. Голова тяжёлая будто, и в груди не осталось почти ничего от прошедшего экстаза. И всё из-за того, что мысли ничем хорошим даже не проблёскивают. Только механичными заключениями, которые сопровождают простые бытовые действия. Промыть, прижать, затянуть туже, а теперь ослабить, порвать край бинта, завязать, чтобы не развязалось.

- За неделю заживёт.

Это звучит строже, чем ему бы хотелось. Потому что горечь на корне языка давит, отравляет, и он применяет тактику, что использует на допросах, чтобы абстрагироваться от всего, оставив только материалы дела. А тут – только мысли.

Смотря в глаза пастора, он дышит ровно и спокойно, да и сердце наверняка не сбивается с ритма. Только вот сжимается больно. Ричард стремится забрать всё, что сможет, и отдать – тоже. Потому мягко укладывает на кровать, вынуждая подняться на подушки, а сам остаётся ниже. У ног. Наклоняется, прикрывая глаза и целуя оголённые колени. Придерживает обеими руками, чтобы не дать отстраниться. Ласково, прикрыв глаза, целует, спускаясь вниз. Касается губами щиколотки, вкладывая в это всё что-то личное, интимное. Признание, которое не озвучит вслух. И которое не перевести с этих действий. Но удержать внутри это всё – сложно. И нет никакого смысла. И потому он целует снова, едва касаясь ведёт пальцами по внешней стороне стопы, целуя косточку на лодыжке.

«Я не хочу отпускать тебя».

[nick]Richard[/nick][status]sin in bones[/status][icon]https://i.imgur.com/YlF35Q6.png[/icon][sign]https://i.imgur.com/DGQ5J66.png https://i.imgur.com/GVigJCw.png https://i.imgur.com/X4nRNej.png https://i.imgur.com/aCvHoK3.png https://i.imgur.com/VCM7P6Y.png
I will never break the silence.
[/sign][lz]<center><b>Ричард</b> <sup>35</sup><br>I can be indifferent the <a href="http://unirole.rusff.ru/profile.php?id=1779" class="link4"><b>blame</b></a> is always shifted from the start.<br><center>[/lz]

Отредактировано RK900 (2019-06-15 20:47:48)

+2

36

Гэвин всегда был неправильным священником. Он должен был спасать людей от грехов, исповедовать их, но в итоге, сам грешил не меньше. В каком-то смысле - даже больше. Пастор не должен пить, не должен курить, не должен материться и ненавидеть свою чертову работу. И находиться в таком положении, да еще и с мужчиной - тоже не должен. Не положено, грешно. Но Риду всегда было плевать на эти церковные правила и ограничения - почему он должен следовать тому, во что не верит? Почему должен чувствовать себя виноватым за то, что делал и делает?

У него чувства вины и нет.

Ни перед кем.

Пастор Рид не верит в Бога. Не верит в то, что делает, не верит вообще ни во что. Точнее - не верил. Он до сих пор не понимает, как это произошло, как это вообще получилось, но сейчас он верит. Не в доброго дядю на небесах, не в жестокого старика там же, а в человека. В Ричарда верит. Сейчас Гэвину кажется, что он давно уже верит в этого человека, доверяет ему, хочет его, хочет быть рядом, хотя бы в этом же городе, и дело вовсе не в этой горячей узости, не в этом сорванном дыхании и украденном в поцелуе с чужих губ собственном имени.

Дело в чем-то еще.

Что-то едва знакомое, такое непривычное, тянет в груди, колет засевшим осколком в сердце, что колотится сейчас под ребрами как бешеное. Сокращается даже слишком быстро, разгоняя кровь и удовольствие по венам и артериям. Гэвин, слушая сорванное дыхание Ричарда, едва успокаивая собственное, никак не может понять, что именно тянет где-то внутри, что сжимается там почти до боли.

Слишком давно он ощущал что-то похожее.

- Бог простит мне и это, - усмехается хрипло, выпрямляясь и глядя прямо в глаза Ричарда, пожимает плечами в отвратительно мешающейся футболке почти небрежно, - Но я не собираюсь извиняться. Ни за что.

Гэвин действительно ужасный пастор.

Он точно знает, что священники рангом повыше и не такое творят в своих кельях или за закрытыми дверьми. Потому что там, на верхушке Церкви уже сидят не служители веры, а политики. И уж они-то отмаливают себе любые грехи, за которые отправили бы с удовольствием на костер другого человека, если бы им это позволили бы. Рид же честен перед собой - он срать хотел на свои грехи, молитвы и прочее дерьмо, среди которого вынужден жить.

Сейчас он хочет сбежать от этого как никогда.

Но стоит возбуждению схлынуть, оставляя после себя тянущее чувство где-то внутри, Гэвин понимает, что это останется лишь несбывшимся желанием. Как и все в его жизни - все это быстро закончится. И ужины в приятной компании, и разговоры с Ричардом то мирные, то откровенно богохульные, и возможность хотя бы прикоснуться к жизни детектива, к его работе. Все это закончится, когда рана заживет, и пастор больше не сможет находить повода остаться здесь, в этой квартире.

Рядом с Ричардом.

Тот встает, собирает вязкие капли с бедра, облизывая пальцы таким образом, что от этого зрелище перехватывает не до конца восстановившееся дыхание. Рид не отводит взгляда, даже щурится слегка, хотя его зрение идеально и позволяет рассмотреть каждую деталь, каждый отблеск фонарей с улицы в чужих глазах, каждую родинку и шрам, насколько вообще позволяет плохое освещение.

Он не смог бы отвести сейчас взгляд даже под дулом пистолета.

- Похоже на то, - голос ниже, чем обычно, а ухмылка на губах - привычная, - Можно грешить дальше.

Как будто им обоим нужно было на это разрешение.

Рану под бинтами все еще жжет, и подняться на ноги даже с помощью Ричарда выходит не так уж и легко. Гэвин матерится шипяще, глядя на бинты под задравшейся футболкой с раздражением, почти ненавистью. Гребаная дыра в боку накладывает слишком много ограничений на то, что они оба могут делать. Рид хотел бы, чтобы порез зажил быстрее, но тут же вспоминает, что тогда ему придется уехать. Вернуться в пустой дом, в чертову церковь, снова выслушивать жалобы прихожан, живя от воскресенья до воскресенья, когда Ричард появляется на проповедях.

Только вот…

А будет ли он приезжать теперь?

Мысль неожиданной болью режет прямо по сердцу, когда они с Ричардом уже стоят в ванной. Гэвин хмурится, но ему удается замаскировать эту эмоцию под боль от раны, когда футболка оказывается стянута Кольтом. На самом деле, тот был предельно аккуратен, и бок почти не кольнуло, но… это не важно. Забираясь под горячие струи воды в душевой кабине, которая была заметно просторнее его собственной, Рид не может перестать думать о том, что эта неделя закончится, и вместе с ней закончится и… все остальное.

Он не хочет этого.

Но кого когда волновали его желания?

Ричард стоит за спиной, и сейчас его прикосновения гораздо аккуратнее, чем были в прошлый раз. Бережет раненый бок пастора даже больше, чем это делает Гэвин. Чужие пальцы горячие, губы на шее - мягкие. И поцелуй в шею нежный, как и укус едва ощутимый. И каждое прикосновение к разгоряченной коже, к старым, давно зажившим, шрамам обжигает, простреливает странной щемящей болью в груди, напоминая...

Блять.

Осознание бьет по голове не хуже крепкого алкоголя или железной трубы, которой пастору однажды прилетело в драке. Бьет сразу, с размаха, с такой силой, что Рид пошатнулся бы и упал, если бы удар был бы настоящий, а не фантомный. А так - только перехватывает на секунду дыхание, заставляет зажмуриться, прикусив губу - благо, его лицо не видно, и почти сразу пастор берет себя в руки, возвращает лицу привычное выражение.

Гэвин Рид - пастор, чертов гребаный священник. Ему тридцать шесть лет, он выжил во время войны, он вернулся домой, он столько лет работает в гребаной церкви, давно уже разочаровавшись в себе, в мире, в людях. Во всей своей жизни. И именно сейчас, в свои чертовы тридцать шесть лет, где-то внутри, под самыми ребрами, за грудиной, робко и болезненно ворочается давно уже забытое чувство. В последний раз он ощущал это лет в семнадцать, если не раньше, и закончилось все… дерьмово.

В этот раз закончится еще хуже.

Потому что ему тридцать шесть, Ричарду, должно быть, примерно столько же. У них обоих за плечами служба, работа - у кого любимая, у кого ненавистная. И никакого будущего впереди. Потому что рана заживет, несмотря на то, как небрежно Гэвин относится к ней, и он вернется обратно в деревню, даже если не хочет. А Ричард… о чем думает он, Рид даже не знает. Не понять по чужому лицу, и хотя прикосновения столь ласковы, а поцелуй - болезненно жаркий, пастор не может понять, что творится в чужой голове.

А спрашивать - до странного боязно.

Потому что одно дело - физическое влечение, удовольствие на грани безумия. И другое - желание чего-то большего. Гэвин точно знает, что ему не стоит этого желать. И не потому что по церковным правилам не положено или что-то в этом роде. Просто у этого нет и шанса. Кому нужен херовый священник под сорок лет с вредными привычками, отвратительным характером и разочарованием в этой проклятой жизни?

Никому.

Даже ему самому.

От этих мыслей до странного больно, но Рид хорошо умеет скрывать свои чувства. И потому ухмыляется привычно, прижимаясь лопатками к постепенно нагревающейся плитке, смотрит в глаза Ричарда, чуть выгнув бровь и проведя ладонью по чужой груди, ниже, по рельефному прессу. Коснулся пальцами того самого чертового тонкого шрама, сжал бок едва ощутимо.

- И мыться второй раз придется.

Насчет этого Гэвин не очень уверен, на самом деле - тяжелые мысли мешают, отвлекают, да и усталость дает о себе знать. Несмотря на всю его выносливость, рана еще недостаточно зажила, дает о себе знать ноющей болью, повышенной температурой, дополнительной усталостью. Это пройдет все. Вообще все.

Рид знает это.

Хотя и в этом он уже не уверен.

Даже в свои семнадцать он не чувствовал такого.

Душ они все-таки принимают, хотя пастор едва ли не с боем отбирает себе право хотя бы помыться самостоятельно. Он же не инвалид, не беспомощен, и это просто дыра в боку - бывало и хуже. И вслух Рид вряд ли в этом признается себе когда-нибудь, но Ричарду он готов позволить все. Готов не просто принимать от него помощь, даже такую, а вообще все. Гэвин думает, что он и смерть принял бы от этих рук, не сопротивляясь.

Странные мысли для него.

Неправильные.

Рану они все же растревожили, но, как оказалось уже в спальне, не так сильно, как могли бы. Рид рассматривает чуть воспалившиеся края, припухшие швы, но - это все не страшно. Скорее всего, это сойдет уже к утра, если не раньше, а полностью заживет к концу недели, если не случится ничего. И вряд ли случится, потому что Ричард аккуратен, и повязку накладывает тоже аккуратно и умело. С таким уходом от пореза не останется ничего, кроме шрама в коллекцию, куда быстрее, чем если бы пастор остался дома.

Голос в тишине квартиры раздается слишком неожиданно.

Гэвин даже вздрагивает едва заметно, поднимая взгляд от рук Ричарда, что заматывают бинт, на его лицо. Рид смотрит в эти светлые глаза чуть удивленно, хмурится, пытаясь понять мотивы чужого вопроса. Но отвечает, не задумываясь, почти без паузы, едва справившись с удивлением.

- Да, - на губах нет и следа привычной ухмылки, а взгляд серо-зеленых глаз - серьезный, - С тобой мне хорошо.

Было - не добавляет. Потому что - ему было хорошо тогда, в церкви, и позже, и сейчас тоже хорошо. Так, как давно не бывало. И Гэвину в этом признаться не стыдно, и нет ни капли неловкости в его голосе или словах. Только Рид не добавляет, что дело совсем не в физическом влечении, хотя и в нем - тоже. Его до странного тянет к Ричарду, и совсем не хочется уходить отсюда, возвращаться домой, покидать этот город, эту квартиру.

Но рана заживет через неделю.

Ему тут не место, должно быть. Гэвину кажется, что он слышит это в чужом голосе, чересчур спокойном, видит в чужом лице. И только вот действия Ричарда с голосом, с его словами, совсем не сходятся. Потому что стоит только Риду устроиться на подушках, как Ричард касается губами оголенного колена, ровно под одним из старых шрамов. И это так… странно, что пастор вздрагивает, дергается машинально в попытке отстраниться, и только чужие руки не дают этого сделать.

Гэвин понимает, что никто никогда не целовал его так.

Не прикасался к нему так.

От этого мурашки по коже, дыхание замирает в груди, и сердце сбивается с ритма. Рид сжимает в пальцах простыню, хмурится, чуть закусив губу, глядя на темную макушку Ричарда. На его лицо, прикрытые глаза. Чувствует прикосновения теплые, от которых что-то очень явственно болит под ребрами.

- Блять, Ричард.

Голос странно сел, осипший, и Гэвин садится резко, не обращая внимание на протестующую боль в боку, хватает Ричарда за плечи, тянет на себя настойчиво и упрямо. Наклоняется сильнее, лишь бы дотянуться до горячих губ, лишь бы запустить пальцы в мягкие, мокрые после душа, волосы. Поцеловать жадно, нетерпеливо. Провести ладонью по плечу и выше, чтобы коснуться шеи, линии подбородка.

Гэвин не хочет уходить отсюда.

Но есть ли у него выбор?
[sign]https://i.imgur.com/Lhf3feO.png https://i.imgur.com/fbm95Uv.png https://i.imgur.com/3mhrDjJ.png https://i.imgur.com/wRQRsKS.png https://i.imgur.com/Vr5kuLg.png
tiger on the prowl east of Eden
[/sign][icon]https://i.imgur.com/keAsdY2.png[/icon][lz]<center><b><a href="ссылка" class="link3";>Гэвин Рид</a></b> <sup>36</sup><br>God bless us everyone, <br>We're a <a href="http://unirole.rusff.ru/profile.php?id=1965" class="link4"><b>broken</b></a> people living under loaded gun.<br><center>[/lz]

+2

37

Поцелуй выходит нетерпеливым, насыщенным и тягучим, как горячий мёд. И Ричард отвечает с торицей, мягко гладит по бинтам, словно стараясь утешить ту боль, которую наверняка пришлось испытать для того, чтобы к нему наклониться. Ему почти кажется, будто это сделали для него. Только вот кажется, к его сожалению, очень недолго. Он понимает, что, вероятно Гэвин просто понял его мотивы без слов. Понял, что этими короткими, тревожащими прикосновениями он пытался выразить. И отказался. Ему почти не больно от подтверждения всего того, о чём думал. Не саднит вовсе нигде в груди от того, что придётся оставить это лишь горячими воспоминаниями. Что пастор хочет это всё оставить только ими. Желание получить что-то большее никогда не означало, что это действительно будет возможно. И он не настаивает. Целует в ответ так, чтобы не навредить, чтобы успокоить занывшее подреберье. Легче, конечно, не становится, но он начинает вынуждать себя примиряться с очевидной действительностью. Будто и правда до этого не знал, что так и будет. Что не следует ничего ждать.

Приходится окрасить свои действия иначе, из трепетных сделать просто мягкими, хотя и дрожат чуть пальцы, выдавая то, насколько не физически ему желанен Рид. Но он успешно прячет кисти на талии пастора, гладит осторожно, проводит вверх неспешно. Ране лучше не тревожится лишний раз, потому распаляться не стоит, и Рик отстраняется легко, укладываясь на бок рядом. Не спрашивает ничего больше, только прикрывает глаза, не отказывая себе в удовольствии гладить тыльной стороной пальцев по обнажённому плечу. Запоминая. Оставляя себе мгновение для знания, что его хотя бы не оттолкнули, осознав подтекст.

Желание на грани богохульства, извращённое влечение – тоже неплохо. Это близость, какой бы она не была и что бы не преследовала. И это останется всё-таки и приятным осадком тоже. Чем-то томлёным внутри. Иногда, конечно, будет резаться острыми краями, но он притупит их работой, тишиной пустой квартиры. Успокоит чем-нибудь.

Он вытаскивает из-под них одеяло, чтобы накрыть их обоих. Неторопливо, дабы не навредить раненому боку, и чтобы дать возможность Гэвину, если тот захочет, положить голову к нему на плечо. Чтобы приобнять аккуратно, прижать к себе, уткнувшись носом в макушку и вдыхая запах. Собственного шампуня и самого Рида. Закрыв глаза, он готов спорить, что у него внутри что-то до черноты сгорает, обламывается, обугливается какими-то проводами и микросхемами. Потому что нужно отпустить.

И он отпускает.

Целует невесомо в висок, едва касаясь сухими губами, и обещает себе больше не смущать священника ни своими вопросами, ни своими действиями, очевидно выдающими его намерения. Если всё это сделает жизнь человека рядом хоть едва проще, то пусть будет так. Боль рано или поздно пройдёт, да и не ноет на самом деле ничего в груди, прямо там, где лежит сейчас рука Гэвина. И сердце не бьётся быстрее из-за того, что сжалось, облившись кровь, от осознания. Это не больше, чем иллюзии, которых много в жизни людей.

Всё это пройдёт.

Наверное.

А если нет, то перетерпится, и это будет проблема не сегодняшнего дня.

- Доброй ночи.

Выдыхает тихо совсем, и лежит с закрытыми глазами неподвижно ещё долгое время, не в силах уснуть, просто ожидая, когда послышится размеренное дыхание рядом. Когда будет уверен, что Рид спит, спит достаточно крепко, чтобы можно было взглянуть на него. Провести пальцами по оголённому участку спины, одними губами, без единого звука, прошептать что-то несуразное, неправильное в его возрасте, в его положении, с этим человеком. Он законченный трудоголик с эмпатией равной зубочистке. И закончит также. На работе. Хотя от шальной пули, на редкость, не отказался бы уже сейчас. Почему-то именно в этот день ему надо было до конца осознать, что его даже Аманда вспоминать не будет толком. Что всё это, квартира, машина, банковский счёт, на котором ещё лежали остатки денег родителей, останется пустым, отойдёт спокойно государству и никому, никогда, кроме него самого не будет нужно.

Кто-то из писателей как-то отметил в рассказе, что трудно умирать тому, кто умирает один. Фраза была, вообще-то, про что-то вроде разорванной дружбы детства, но подходила вполне под любую ситуацию.

***

Воскресение начинается тяжело. Больной с недосыпа головой и отсутствием рядом тёплого тела. Ричард проводит по подушке рядом рукой и понимает, что та уже успела не только остыть, но и разгладиться. Старается вспомнить то, что слышал сквозь сон, было ли что-то похожее на шаги по паркету. Не вспоминает. Значит, вряд ли Гэвин ушёл ночью спать в гостевую комнату и просто встал раньше.

С кухни слышится какая-то возня и сдержанный мат.

Ну как сдержанный. Просто тихий, в выражениях-то более чем откровенный.

Кольт усмехается тихо, когда встаёт с постели, ступает босыми ногами по прохладной поверхности пола, подходя негромко к суетливо снующему по кухне со спины и легко загребая в объятия. В ответ слышится какой-то протест, но его силы недостаточно, чтобы он действительно отпустил. Вместо этого лишь целует в затылок, затем сбоку в шею, ещё сонно, не стремясь особо сильно открыть глаза. На самом деле он более чем проснулся, ему приходилось резко просыпаться по долгу службы, но сейчас его окутывает странным теплом. Кроваво-болезненным немного, потому что свежо воспоминание, оставшееся перед сном, но он откладывает это на потом. Ещё успеет пропитаться всем этим, когда останется один. А пока у него была возможность быть рядом с пастором стоило этим пользоваться.

- Ты решил сжечь мою квартиру?

Спрашивает тихо, полушутливо, с лёгкой усмешкой в голосе. Пахнет, на самом деле, вкусно, и в навыках готовки гостя ему не приходилось сомневаться, конечно, но всё-таки… Гэвин и кухня сочетались не особенно хорошо. По крайней мере в его воображении. Но вид мужчины в одной только футболке колдующего над чем-то, хрипло ругающегося из-за того, что ему мешают готовить… Почти больно знать, что это ненадолго.

На лёгкий тычок под рёбра локтём он всё же отступает, отходит к холодильнику, вытаскивая оттуда пакет молока и, пользуясь возможностью, делая себе чай с молоком. Его ведь явно ожидал завтрак.

Непривычное было ощущение. Что кто-то, кроме него самого, мог готовить в этой квартире. Что кто-то в целом будет готовить и ему тоже. Можно почти придумать себе, будто это действительно для него. Словно пастор готовит ему не заодно вместе с собой, чтобы не есть в одиночестве, а будто специально раньше встал. Очень легко представить, что это что-то личное, будто у них какая-то первая стадия отношений, в которой такие вещи ещё неловкие, но приятные до глубины души.

Даже если это просто благодарность за секс, хоть и забавная, то ладно. Менее приятно от этого не становилось. По крайней мере не сейчас, в момент, когда улыбка сама собой остаётся в уголках глаз морщинками, а губы растягиваются в ней сильнее обычного даже.

- Потрясающе выглядишь.

Признаётся честно, открыто, как и делал всегда, делая глоток чая из прозрачной кружки. Опирается на столешницу возле мойки так, чтобы не мешать особо, но иметь возможность следить за каждым действием. Поразительно вдохновляться этим. И с первым же намёком на то, что всё закончено в приготовлении, отставить свой чай и притянуть для поцелуя, обнимая обеими руками за пояс.

На язык так и просится какое-то признание. Глупое, нелепое. И Ричард прикусывает его, молчит, смотря исподлобья с полу-улыбкой. Он никому почти не улыбался. Хотя, может даже и не улыбался вовсе. Трудная задача с учётом его профессии и не особенной общительности. Да и улыбка была у него не особо яркой, всегда довольно спокойной. Только радость от этого меньше не становилась всё равно.

- Угостите меня божественными яствами, пастор? Превратите воду в вино? Или вас этому в семинарии не учат?

***

Он начинает позже приходить на работу, чтобы позавтракать вместе с Гэвином. В ускоренном темпе, работая почти на износ без обеда, старается закрывать дела так, расследовать так, чтобы в крайнем случае можно было забрать документы домой и ещё раз их изучить, но уйти – раньше. Почти каждое его движение на работе становится механично быстрым, оттачиваемым с каждым разом по алгоритму. Он пытается перестроить себя, свою систему работы, по которой существовал… почти всю жизнь?

Только зачем? Это ведь всё – ненадолго.

Всё идёт к черту в тот момент, когда очередное дело затягивает его настолько глубоко, что приходится быть сразу в нескольких местах одновременно, если он хочет поспеть за убийцей, не упустив его и не допустив новых жертв. В этом всём он забывает даже папку с делом дома, но та не то чтобы сильно ему нужна в течение дня, достаточно и того, что хорошо осело в памяти.

Допрос с очередным подозреваемым оставляет его без подозреваемых вообще, потому что можно бесконечно биться лбом о железное алиби, но то явно никуда не подвинется. Двадцать человек, подтверждающих, что видели на приёме этого человека, явно не могут ошибаться. Похоже у него намечалась ночная смена и это был повод для того, чтобы всё-таки в итоге сходить на обед, а заодно и обрисовать ситуацию Риду. Ждать он, конечно, наверняка не стал бы, но… Ричарду хотелось думать, что по крайней мере пастору было не совсем всё равно. И что тот хотя бы позвонил бы вечером узнать, где хозяин дома. Только вот если предупредить заранее – не узнать, позволил бы или нет. И это к лучшему. Ни к чему проверять это. От мысли, что священнику может быть без разницы остаётся скребущий осадок.

И по пути в сторону выхода из участка он и так натыкается на того, с кем как раз и хотел поговорить дома. Приподнимает брови удивлённо, подходя ближе, отводя чуть в сторону, придержав за локоть. Подальше от любопытных глаз коллег и их злых, ядовитых шепотков, которые то и дело гуляли по участку. И если кто-то считал, что ему было не слышно, то сильно ошибался.

- Что ты тут делаешь?

Голос звучит натянуто, как струна, что вот-вот лопнет. Он беспокоится о том, что ножевое ранение ещё не до конца зажило. Да и тот факт, что Рида мог кто-то увидеть с весьма конфиденциальным делом грозил выговором ему и административным нарушением пастору. И если на выговор было плевать, то на угрожающий Гэвину закон – нет.

- Не ожидал тебя тут увидеть.

[nick]Richard[/nick][status]sin in bones[/status][icon]https://i.imgur.com/YlF35Q6.png[/icon][sign]https://i.imgur.com/DGQ5J66.png https://i.imgur.com/GVigJCw.png https://i.imgur.com/X4nRNej.png https://i.imgur.com/aCvHoK3.png https://i.imgur.com/VCM7P6Y.png
I will never break the silence.
[/sign][lz]<center><b>Ричард</b> <sup>35</sup><br>I can be indifferent the <a href="http://unirole.rusff.ru/profile.php?id=1779" class="link4"><b>blame</b></a> is always shifted from the start.<br><center>[/lz]

+2

38

Гэвин не может не думать о том, что было бы, если бы его жизнь повернулась хоть немного иначе. Если бы он тогда, давным-давно, вернувшись из армии, настоял бы на своем. Не забирал бы документы из Академии, стал бы полицейским, как и мечтал. Попал бы он сюда, в этот город, может, даже в участок, где работает Ричард? Сработался бы с ним? Да и вообще - взглянул бы этот человек на него в принципе? На самого заурядного человека с исполосованном шрамами лицом, синяками под глазами, с вредными привычками и отвратительным характером?

Заметил бы его?

Ведь Ричард так долго ходил на проповеди по настоянию тети, и только в тот раз, когда скорее всего она же и заставила прийти на исповедь, словно бы пригляделся к священнику. Если бы не тот разговор богохульный, случилось бы вообще… все это? Или Гэвин так и остался бы один в своей церкви, никому по-прежнему не нужный на самом деле? Впрочем, он одергивает себя мысленно - вполне возможно, он и сейчас не нужен. Несмотря ни на что - не нужен.

Это все временно.

Просто приятно проведенное время.

И какая разница, что хочется чего-то большего? Не физически, хотя и физически тоже - ведь рана накладывает определенные ограничения, не дает обнять покрепче, не дает прижать к себе, не дает и Ричарду делать что-то большее, чем мягкие и теплые прикосновения, поцелуи такие нужные - и тоже до странного, болезненного мягкие. Гэвину этого мало. Всего этого - мало. Но он знает, слишком хорошо знает, что в тридцать шесть пора бы уже перестать верить не то что в Бога, но и в то, что кому-то может понадобиться сам Гэвин Рид. Не как пастор херовый, не как мужчина в хорошей форме, а он сам.

Просто человек.

И как только рана заживет, это странное тепло в груди превратится во что-то болезненное, что будет напоминать о себе каждый вечер, когда пастор будет пытаться уснуть в одиночестве. Когда будет просыпаться от привычных кошмаров, вставать рано в своем маленьком ненавистном доме. Что могло бы быть иначе, если бы он не был бы собой, а Ричард - собой.

Если бы встретились они раньше.

Но сейчас Гэвин не хочет об этом думать - и не может не думать. Когда целует нетерпеливо, касается горячей кожи. Когда чувствует мягкие прикосновения, когда чертовски жалеет о гребаной дырке в боку. Когда ложится на здоровый бок - уже почти привычно на руку Ричарда, прикрывает глаза, чтобы не видеть светло-голубые глаза так близко, чтобы не тянуло в груди так болезненно.

Это просто растревоженная рана отдает под ребра.

Просто рана.

- Доброй.

Гэвин хмыкает негромко, выдыхает шумно, проваливаясь в сон почти сразу. В нормальный сон без войны и кошмаров. Без выстрелов совсем рядом, без ощущения горячей грязи на руках и под ногами. Без смертей, без боли. Просто сон без сновидений.

Об этом тоже придется забыть.

Как только останется один - кошмары вернутся.

Он знает об этом.

***

Просыпается Рид резко, будто его кто-то толкнул. Открывает глаза, не сразу понимая, почему над ним - чужой потолок. Но вспоминает почти сразу, хмурится, пытаясь понять, что его разбудило. Рана снова дергает болью - все-таки вчерашние физические… упражнения для нее не прошли бесследно, и Гэвин понимает, что это и разбудило его. Неудачно повернулся во сне, и теперь можно или попытаться уснуть, или…

Не уснет все равно.

Ричард спит - глубоко и крепко. Дышит ровно и спокойно, и Рид позволяет себе сесть осторожно, чтобы не разбудить, смотреть на спокойное лицо несколько долгих минут. Пастор даже протягивает руку, чтобы едва ощутимо, самыми кончиками пальцев, прикоснуться к чужому виску, провести по скуле и щеке, задержаться на сухих губах, которые хотелось целовать снова и снова.

Ему тридцать шесть, и скоро это все закончится.

Гэвин отдергивает руку, ругается едва слышно, проводя ладонью по лицу. Сбрасывает одеяло осторожно, слезая с большой кровати так, чтобы не разбудить. Судя по неизменившемуся дыханию - удалось. Рид усмехается беззвучно, горько, кривовато - никто его не видит сейчас, незачем перед самим собой притворяться.

Он хочет остаться здесь.

Он не может этого сделать.

Но пока еще есть возможность, почему бы и не насладиться этим отдыхом, этими днями? Пол холодит босые ноги, но Гэвин даже не одевается, идет на кухню прямо так - в одном белье и футболке. Залезает в холодильник в поисках продуктов, из которых можно изобразить завтрак. Рид готовить не любит - но умеет. Вынужден был научиться давным-давно, а сейчас он даже хочет это сделать. Завтрак себе - и Ричарду.

Просто потому что захотелось.

Сам он обычно не завтракает толком - сигареты и бокала кофе ему хватает до обеда - но сейчас он не дома, и хочет просто пожить нормально. Хотя бы эти дни почувстовать себя нормальным человеком. Не вечно злым на мир священником, не солдатом, которого запихали в семинарию и приказали верить в Бога. Просто человеком, который проснулся не в одиночестве, который вообще сейчас не один.

Он даже забыл, какого это.

Даже не знал, пожалуй.

Готовка в исполнении Гэвина - это много тихого мата, сигарета в зубах и небольшой хаос на кухне. Сигарету он докурил быстро, как и допил свой утренний кофе - и даже чашку помыть успел - и Ричарда заглянул на кухню в самый разгар процесса. Увлеченный, Рид только ругнулся на легкие объятия, но не зло, не всерьез. Хотел бы - отпихнул бы, оттолкнул, и никакая рана не помешала бы.

Он не хочет.

Ему до странного тепло от прикосновений этих, от поцелуев мягких, не распаляющих, вызывающих мурашки между лопаток, заставляющих волоски на шее подняться дыбом, повести плечами осторожно. Хмыкнуть негромко, прищурившись и покосившись на Ричарда с легкой усмешкой. Почти с улыбкой, хотя Гэвин был уверен, что улыбаться он разучился.

Слишком давно.

- Нахер иди, - голос вопреки словам не злой, и поцелуй куда-то в скулу - куда дотянулся - не резкий, - Хотел бы сжечь, сжег бы.

Под ребра Ричарда все-таки пихает - чтобы не мешался, пока завтрак действительно не сгорел. Действует четко и размеренно, почти по-военному. Не торопится, но и не медлит с готовкой, не собираясь оставлять Ричарда голодным слишком долго, раз уж взялся за готовку в принципе. Как-то неправильно хотелось сделать этому человеку хоть что-то хорошее.

В благодарность за все.

И просто так.

- Лесть вроде как грехом считается.

Усмехается самым уголком губ, коротко взглянув на Ричарда. Гэвин знает, что “потрясающе” - это не то, что можно сказать о человеке с шрамами на загорелой коже, в одном белье и растянутой футболке, под которой чуть размотавшиеся за ночь бинты. Да и несмотря на нормальный сон, синяки из-под глаз никуда не делись, и Рид только качает головой, вытирая запястьем щеку, которую, судя по ощущениям, успел в чем-то испачкать.

Впрочем, оно того стоило.

Поцелуй теплый, улыбка на губах Ричарда - неплохая награда за посредственный, в общем-то завтрак и за не самую приятную компанию.

- Может, и учат, но я явно прогулял эти занятия.

Гэвин запоминает это утро.

Вряд ли что-то такое еще случится в его жизни.

Слишком невезучий для этого.

***

Завтракать вместе с Ричардом оказывается действительно приятно. Вместо сигареты и кофе - собственноручно приготовленная еда, и Гэвину даже нравится ради этого просыпаться чуть раньше, чем полицейский. Тем более, что и будильник ему не нужен для этого - он и так просыпался раньше, чем жители города, ведь дел в церкви и деревне хватало, и нужно было половину из них сделать раньше, чем жара совсем доконает.

Ему отчаянно не хочется возвращаться.

Но отпуск этот неожиданный идет к концу стремительно - каждую перевязку Рид замечает, что рана действительно заживает на нем, как на собаке. Ничего нового, ничего удивительного. И хотя порез еще беспокоит его, да и он не бережет себя совсем, постоянно забывая о необходимости двигаться осторожнее, но повод для того, чтобы не уезжать, исчезнет совсем скоро.

Гэвин не хочет думать об этом.

Но - думает.

Особенно когда видит, что у Ричарда явно прибавилось работы. Замечает взгляды усталые, увеличившееся количество приносимых домой папок. Рид не отвлекает этого человека от работы, вообще старается вести себя потише, не лезет с вопросами и любопытством, что грызет изнутри не хуже, чем тоскливое ощущение истекающего времени. Потому что знает - несмотря на одну успешную помощь в том деле, Гэвин не превратился резко в полицейского или детектива, и настоящей работе мешать не стоит.

Он же не ребенок.

Давно уже не ребенок.

Этот день не должен был быть другим, но Рид, проходя мимо спальни Ричарда - хотел взять вещи, чтобы сходить в душ и переодеться, - замечает оставленную на кровати папку. Похоже, в спешке полицейский умудрился забыть документы. Гэвин стоит у кровати долго, хмурится, размышляя. Он вообще-то знает, что ему не положено эту папку даже в руках держать, но беспокоится, что в сложном, очевидно, деле она понадобится Ричарду, а под рукой ее не окажется.

К тому же ему скучно.

И любопытно немного.

Решив, что риск получит по шее от полиции того стоит, Рид быстро идет в душ, перевязывает рану кое-как, когда переодевается в единственную прихваченную с собой одежду, которая может сойти за нормальную для выхода на улицу, и при этом не будет буквально кричать о том, что она пасторская. Гэвин не забывает выпить обезболивающее, и взять ключи от квартиры, когда берет папку и выходит из дома.

Адрес ему известен.

Добирается даже без приключений, хотя, кажется, натер все еще чувствительные края раны жестковатой тканью кофты. В участке его и вовсе, кажется, почему-то приняли за полицейского - по крайней мере вообще никто не спросил, что левый мужик с папкой в руках забыл здесь. Даже показали, где находится нужный отдел - конкретно имени Гэвин не называет на всякий случай.

Не хочет Ричарду возможных неприятностей.

Черт их знает, как у них тут устроено.

К счастью, искать Кольта и не приходится - они едва ли не сталкиваются почти у входа в отдел. Гэвин замечает удивление в чужом лице и усмехается кривовато, напряженно пожимая плечами. Не то что бы он ждал радость или благодарности, но напряжение в голосе почему-то вызывает странное тянущее чувство в груди. Рид даже думает, что это таблетки действовать перестали, но понимает, что это не так - он их полчаса назад выпил.

Но все равно странно… больно.

- Да так, гуляю.

Гэвину удается не пустить в голос ничего, кроме хрипловатой насмешки. Впрочем, здесь у него просто многолетняя тренировка сказывается - сколько приходилось болтать на проклятых проповедях, не вкладывая в голос всех испытываемых к миру эмоций?

- Ты папку дома забыл.

Рид замечает взгляды полицейских - неприязненные, любопытные. Пастору не по себе от этих взглядов, от реакции Ричарда, и он остро ощущает свою неуместность здесь. Ненужность. И он не может не задаться вопросом - зачем полицейский травил ему душу, говорил о том, что у него есть шанс изменить профессию, стать частью полиции.

Гэвину хочется сбежать.

Впервые в жизни - действительно хочется.

- Меня походу с кем-то перепутали, так что проблем у тебя не будет.

Говорит негромко, приподнимает уголок губ в усмешке, чуть прищурившись и хлопнув Ричарда по плечу на прощание, буквально впихивая папку тому в руки.

- Удачи и будь осторожен.

Уходит Гэвин быстро, стремительно.

Ему стоит поторопиться, если хочет успеть на автобус.

***

Сборы были быстрыми - Гэвин просто покидал свои вещи в сумку, оставил записку на столе, короткую и суховатую. Придавил ключами от квартиры - благо, чтобы запереть дверь, достаточно было ее просто захлопнуть. Проверять, не забыл ли чего, даже не стал, поскольку единственный автобус, что ехал сегодня в деревню, должен был отъехать от остановки через полчаса.

Рид успел буквально впритык.

От духоты транспорта хотелось повеситься, но он выдержал, хотя порез снова начало жечь из-за херовой перевязки. Но это было терпимо. Куда сильнее болело в груди - он все еще не хотел уезжать, не хотел возвращаться в свой личный персональный ад. В одинокую жизнь, к которой будет вернуться трудно, ведь за эти дни Гэвин увидел, как бывает иначе.

Как может быть иначе.

Только не у него.

Ему там не место.

“Родная” деревня встречает Гэвина ожидаемо. Удивленными и возмущенными возгласами прихожан, которые встречались по дороге, а после - целой делегацией под дверьми, во время которой Рид много чего выслушал о себе, о своей ответственности. Кто-то был просто недоволен отсутствием пастора, кто-то был пьян и едва ли не с кулаками лез. Священнику, злому, и без того на взводе, удалось успокоить всех крепкой руганью - не собирался он оправдываться ни перед кем.

Тем более, перед этими людьми.

Кажется, напоследок кто-то пообещал пожаловаться на пастора.

Гэвину было плевать.

Пока Рид разбирал вещи - уже после - распихивал их по углам, клал наградной пистолет под подушку, он успел заметить, что пару футболок все-таки забыл в квартире Ричарда. И почему-то нерационально ждал звонка, пока не вспомнил - у полицейского номера пастора нет.

Сам он звонить не стал.

Обрывать все стоит сразу и резко.

Быстрее забудется.

***

Все оказалось даже хуже, чем Гэвин думал. На него действительно нажаловались жители, да и Аманда явно приложила к этому руку, потому что все оставшиеся до выходных дней его телефон просто разрывался от звонков. Отец, мать, едва ли не сам гребаный Ватикан. Рид отругивался стойко, отвечать старался сдержанно, хотя рычащие нотки в голос прорывались все равно. Пастор знал о том, что у него будут проблемы, давно знал об этом - его терпели, пока он все же устраивал прихожан, теперь же…

Впрочем, ему плевать.

Хотя, кажется, даже зашел разговор о том, чтобы применить к нему какие-то санкции, может, перевести в деревеньку еще поменьше, чем эта, подальше от города. Над этим Гэвин даже задумался - может, оно и к лучшему будет. Подальше от задолбавших его лиц, от священников этих гребаных, которые даже заявились из города лично, чтобы сделать ему выговор, рассказать о недопустимости его поведения. Да много о чем рассказать.

Рид их выслушал молча.

И средний палец показал только в закрывшуюся дверь.

Он устал.

Ему отчаянно хотелось напиться.

В бар Гэвин пошел осознанно - не сидеть там, но купить чего покрепче и запереться дома до утра воскресенье, когда все же придется идти и читать гребаную проповедь. Пока где-то там, наверху, не примут решение относительно его дальнейшей работы, придется и дальше изображать из себя священника. Проповеди, исповеди и куча работы.

Он заебался.

И почему-то совсем не удивился тому, что его обступили еще на подходе к бару. Знакомые уже лица - порез под черной рубашкой заныл словно сам собой. Знакомые наезды - кажется, дружки тех наркоманов были недовольны тем, что их друзья посидели немного в камере. И обещаниям проблем Гэвин не удивился, хотя от слов о том, что у этих ублюдков есть знакомые копы в городе, странно потянуло под ребрами.

Это не страх.

Это что-то иное. Что-то болезненное - перед глазами снова возникла улыбка на тонких губах, глаза светло-голубые. Рид невольно задумывается, что ведь не знает ничего на самом деле о Ричарде. Профессию знает, расположение некоторых родинок и шрамов знает. Как срывается в стоны его голос - знает, как темнеет от возбуждения взгляд. Знает, что тот любит чай и овощи, что руки у него теплые и губы чуть сухие.

А о нем самом - не знает.

Впрочем, это же уже и не важно.

Задумавшись, Гэвин пропускает первый удар, что приходится прямо над едва зажившей раной. Ругается хрипло, перехватывая второй. Ублюдков больше, но они - всего лишь наркоманы, которые против солдата, пусть тот и давно уже всего лишь священник, сделать могут не так чтобы и много. Но ребра все равно болят, как и синяки - от рук чужих, от ботинок, что попали по бедру и боку.

Драка вышла грязная и нечестная.

И в этот раз ему не помог никто.

***

Утром у Гэвина болело, кажется, все. Из знакомого кошмара его выдернул очередной звонок отца с напоминанием о проповеди - чтобы не смел пропускать. Телефон просто отправился в стену, а Рид - в душ. Горячая вода, несмотря на слабый напор, по синякам била больно. Пастор ругается хрипло, морщится, пока оттирает пыль и даже кровь из ссадин местами. Ругается, пока делает привычный завтрак - кофе и сигарета - стараясь не вспоминать о тех утрах, что провел в квартире Ричарда. Ругается, пока застегивает проклятую рубашку, цепляет проклятый белый ошейник.

Он вернулся в свой личный Ад.

И ему в нем еще жить.

В одиночестве.
[sign]https://i.imgur.com/Lhf3feO.png https://i.imgur.com/fbm95Uv.png https://i.imgur.com/3mhrDjJ.png https://i.imgur.com/wRQRsKS.png https://i.imgur.com/Vr5kuLg.png
tiger on the prowl east of Eden
[/sign][icon]https://i.imgur.com/keAsdY2.png[/icon][lz]<center><b><a href="ссылка" class="link3";>Гэвин Рид</a></b> <sup>36</sup><br>God bless us everyone, <br>We're a <a href="http://unirole.rusff.ru/profile.php?id=1965" class="link4"><b>broken</b></a> people living under loaded gun.<br><center>[/lz]

+2

39

Его дёргают в срочном порядке, настолько, что даже пойти следом за Гэвином и сказать ему о своих планах у него нет возможности. Он откладывает это до вечера. Может быть зайдёт на ужин, потом просто вернётся обратно на работу. План кажется сносным, потому он ему следует, многозначительно смерив взглядом особо любопытных коллег, что уточняли у него о связях с другими участками и отделами. Его сдержанного молчания вполне хватает, чтобы замять эту тему. На то, что вспоминать коллеги не будут рассчитывать не приходится, но хотя бы это не станет темой дня для обсуждений. Некоторых хлебом не корми, дай перемыть кости всему участку, а то и вовсе департаменту.

Импонировало хотя бы то, что таких не любил весь участок, а не у него одного мелькало неодобрение подобного поведения.

К семи часам он берёт перерыв, добирается до дома быстрее привычного даже. Принесённые материалы дела дополнительно помогли ему в течение дня, и без них было бы не так легко найти нового подозреваемого. У этого алиби уже не было. И для раскрытия дела это по крайней мере было неплохим знаком. Если уж убивал кто-то другой, то хотя бы можно было найти нитку, за которую тянуть. Всё не гадать на кофейной гуще, такой метод в точной работе полицейского был определённо неуместен.

Только воодушевлённая нота благодарности тает в горле, собирается комом со всеми непроизнесёнными словами. Превращается плавное в одно сплошное остриё, которое скоблит по мягким стенкам, раздирает, протыкает словно насквозь.

Смотря на пустую квартиру он пытается сглотнуть этот ком, но ничего не выходит. Плавно по телу разливается что-то жидкое, от жара к холоду и обратно, будто бы по полостям костей перетекает. Очень напоминает озноб при высокой температуре, только ни кашля, ни насморка, лишь схожая тяжесть в груди, да будто бы тянет левое плечо.

Записка на столе сухая. Безликая. На ней нет ни номера телефона, ни следа от тех… от всего того, что было за прошедшие дни. Рик держит её в пальцах какое-то время, пару раз перечитав короткий текст, прежде чем смять в кулаке и выбросить в мусорное ведро. Спокойно, без лишней суеты.

Его резко обуревает усталость, давит в плечах, тихим вздохом вырывается из лёгких. Те будто бы горят или же заполнились водой, и та давит на стенки, распирая, угрожая разорвать ткани. Лопнуть просто, как воздушный шар.

Обойдя пустующий стол, он опирается поясницей на его край, скрещивает руки на груди и потирает висок, пальцами невольно касается короткого шрама на брови. В помещении воцарилась знакомая тишина, в которой больше не звучало ни шагов, ни тихой ругани, ни даже просто какого-то движения. Щелчков зажигалки, перелистывания страниц книг.

Обернувшись через плечо, он замечает пепельницу, в которой ещё остались окурки. Всё такой же сдвинутый в сторону стул, стоящий не так, как тот должен. На спинке – футболка. Одна из пасторских, та, что вроде как была домашней. По крайней мере ходил он в ней дома. Кольт не хочет проводить ревизий. Он только сейчас вовсе замечает, как переменилась квартира внешне. В ровных серо-синих силуэтах появилось что-то напоминающее жизнь. У него ведь обычно даже гостей не бывало. И всё выглядело так, будто вот едва вчера было куплено прямо так, вместе с отделкой и мебелью. И не так уж важно, что в этой квартире он жил много лет уже, с самого возвращения с армии, пожалуй. До этого квартира была родительская, в другом районе. Продав её, задействовав часть денег со счёта, да приложив своих заработанных – он купил эту. Переехал подальше от окраины, ближе к центру. Купил на остаток денег машину. Часть до сих пор лежала на счету в банке. Раз в месяц падал какой-то процент. Родители, в общем-то, задумывались о будущем ребёнка даже больше, чем он в итоге задумался сам.

Ему казалось, что этот момент настанет позже. Что, может, он ещё раз попытается поговорить с Ридом на тему работы. Последнее время понемногу удавалось продавливать почву и Фаулер вроде как даже был вполне не против, если вдруг что. Это было неплохой новостью. Может быть фактическое наличие места на службе вызвало бы больше реакции.

Теперь узнавать уже было не у кого.

Ужин в итоге откладывается легко. И если до дома он шёл вполне с аппетитом, ведь пообедать в общем-то так и не успел, то выходить пришлось уже с лёгкой тошнотой. По дороге до участка он купит себе большой стакан горячего чая с мёдом и мятой и ему станет легче.

И что-то такое больное в груди – отпустит.

***

Не отпускает ни после чая, ни через день, ни через два.

Ричард хоронит себя в работе, не вылезает с неё уже привычно, и Аллен даже шутит, что почти поверил, что жить нормально он всё-таки умеет. Если уж капитана SWAT считал, что он проводит много времени на работе, то, пожалуй, так оно и было.

Только домой возвращаться не хочется. Там каждая мелочь напоминает о Гэвине. Потому что он ничего не стал трогать, оставил всё, как есть. Стул сдвинутый, окурки в пепельнице, книги на тумбочке, а не на полке. Только чашку из-под кофе помыл, потому что остатки и плесенью того гляди покроются. Хотя чистую всё равно ставит ровно на то же место. Будто бы так она должна стоять, а вовсе не в сушилке на очень крайний случай незваных гостей.

В участке есть и душевые, находящиеся по соседством с небольшим тренажёрным залом, и даже место, где технически можно поспать. Комната отдыха была с диваном, хоть и жестковатым. Там даже был клетчатый плед, который не был ничем заляпан и под ним в целом можно было спать, если уж совсем становилось холодно ночью.

С каждым днём квартира остаётся всё чаще – пустой. Он приходит туда только поменять одежду, постирать испачканную, да зализать раны после задержаний. Смотрит на окружающее замершее пространство без интереса, очерчивая пустым взглядом углы без включённого света. Ему и без того каждый шаг в этой квартире был известен, зачем включать свет?

Где-то на третий день на работе он покупает в соседнем магазине зубную щётку и пасту, небольшое полотенце и набор бритв. Ему удаётся тщательно скрывать все эти принадлежности внутри ящиков своего стола. Выглядит всё так, будто он просто позже всех уходит и раньше всех приходит. С учётом его обычной работы, пожалуй, никто даже не удивляется подобной инициативности. Ночные дежурные вовсе даже и не замечают его почти, давно уже.

На выходные в пригород он не едет. На звонки Аманды – не отвечает. Не хочет слушать её сейчас, да и в целом. Больше – не хочет. Его нервы вытягиваются, со звоном цепей держат, как озлобленного пса, в будке, с намордником.

Кошмары напоминают о себе с новой силой, и он начинает непозволительно частить с сигаретами. Морщится каждый раз, обещая себе, что перестанет, потому что его дыхалка просто не выдержит такого издевательства, и бегать за преступниками будет уже не так удобно. Но ещё и дело, то большое, общее, стопорится, тянется, а адвокат задержанного капает ему на мозг, что его ждут проблемы, если в течение семидесяти двух часов не будет найдено неопровержимых доказательств.

Туша очередную сигарету о край урны, он мрачно хмыкает на вопрос милой девочки-офицера о источаемой агрессии.

Он не агрессивен. Он просто в чёртовой ярости.

***

Его честно хватает на две недели. Даже на утро понедельника. Всё летит к чёрту в тот момент, когда Джек, самый продажных из всего, наверное, Детройта, вдруг заговаривает о том, что никогда прежде не имел дело со священнослужителями. О чём бы тот не говорил, этой короткой искры хватает для того, чтобы весь пролитый бензин вспыхнул, и внутри оборвались цепи.

Отгул ему дают легко. Фаулер даже ещё один бонусом даёт. Капитан, может быть, и казался уже давно парнем в запасе, но видел до сих пор хорошо, да и слышал тоже. И этого тому хватило, чтобы упрекнуть Кольта в том, что тот переехал на работу. А это вообще-то не по протоколу.

По улицам, на которых в пик рабочего дня почти нет пробок, он добирается до пригорода настолько быстро, насколько это вообще физически возможно на его машине. Его появлению удивляется даже тётя, мимо дома которой он проезжает, тормозя сразу напротив входа в эту проклятую церковь.

По лицу у Ричарда бродят мрачные тени и выглядит он не самым лучшим образом. Даже не переоделся и из-под пиджака уверенно выглядывает кожаная кобура с пистолетом. Ему было разрешено хранить табельное дома, потому он о нём при выходе из участка даже не вспомнил.

Не вспоминает и тогда, когда местные суетливо куда-то переходят, когда перешёптываются и, кажется, кто-то даже бежит в сторону дома пастора. Его это мало волнует. Он просто идёт к необходимой ему двери, и, видя там чей-то побочный затылок, тяжело кладёт руку на плечо. Этого достаточно, чтобы человек позади перестал бормотать про приехавшую по душу пастора полицию и застыл, вытянувшись по струнке.

У него в ушах буквально звенит, и разум протестующе просит остановиться пока ещё есть возможность. Но он понимает, что: либо сейчас получит всё, либо останется без всего. Иных вариантов предусмотрено не было, но это конкретика, это точность. Упрямство будто в колокола звенит, те самые, что где-то под крышей этой же церквушки есть.

В его возрасте поздно на что-то надеяться.

Но это не значит, что он был прав, когда решил сразу сдаться. Разве может солдат просто сдаться? Едва ли.

Ричард отодвигает постороннего человека в сторону без лишнего напряжения, не причиняя боли, но давая понять, что его терпение весьма условно сейчас. Понимает это мужчина, доносивший только что вести, без слов, уносит ноги.

И они с Гэвином остаются снова один на один.

- Ты едешь со мной или я сожгу эту чёртову церковь.

Голос звенит металлом, ровный, холодный, с напряжением угрозы между словами, между каждой произнесённой буквы. И Рик серьёзен. Он готов сжечь всё это место, если действительно это что-то изменит. Если отцепит Рида от него, если отдаст ему этим свободу. И неважно, что при этом никакой взаимности всё равно не светит. И что отношений у них скорее всего никаких не получится. Ему хватает знания, что не он один не любит это место. И что это сделает пастора свободным. Хоть немного, но свободным. И вот это – уже важно.

- Молчание – знак согласия.

Ему не так уж трудно собрать часть вещей в сумку. Это отдаётся болью в груди, знакомой уже, родной. Из этого ничего не выйдет. Он останется один в любом случае и никто, никогда, не сможет ему с этим помочь. Но у него будет повод вернуться в свою квартиру. Зная, что сделал что-то хорошее для человека, который стал небезразличен. Что этот человек тоже где-то в городе, устраивает свою жизнь так, как считает нужным. Заводит может быть новые отношения, жену, детей. А с работой и жильём… Кольт мог помочь. Годы работы, многие годы, ему почти не на что было тратить жалование. То постепенно скапливалось на счёту, процент соответственно тоже рос. Там в целом хватит на какое-то время. Ему это всё без надобности, но если кому-то может помочь – то пускай. Точнее не кому-то. Гэвину.

В этот раз сборы выходят намного быстрее. Потому что пасторские тряпки он даже не берёт, не смотрит на них. Рамки с фотографиями со службы забирает, что-то ещё, что кажется важным – тоже берёт. Ураганом проносится, игнорируя возмущение, мат и всё это вместе взятое. Даже уклоняясь от какой-то полетевшей в него иконы.

Забирать из дома приходится силой, закинув к себе на плечо, второй рукой крепко держа сумку с вещами. Сопротивление не назвать настоящим. Либо же священник просто не так уж сильно хотел покалечить своего похитителя. Куда приятнее бить в лицо наверняка, чем по спине.

Они уезжают под осуждающее бормотание и даже какие-то выкрики. В голове у Ричарда так шумно от стучащей в висках ледяной крови, что внимания он даже толком не обращает. Да и просто игнорирует окружающих, не испытывая к тем особого интереса.

В машине он отвечает сухо и коротко на все вопросы, холодно обрубая каждую попытку начать с ним спорить или, того гляди, открыть на каком-то светофоре дверь и выйти. Хватает одной такой попытки, чтобы он заблокировал Гэвину, словно ребёнку, двери. Не сказать, чтобы тот действительно сопротивлялся активно или вёл себя как-то несоответственно подобному похищению, но отпускать его, ещё и так, он не собирался. Не теперь.

Добравшись до квартиры, он наконец-то выдыхает. Ставит сумку чужую на пол, стаскивает пиджак и ботинки в коридоре, проходя на кухню, чтобы глотнуть воды. Его понемногу отпускает. И решимость, смешанную с перцем злости, заменяет боль. Глухая, бьющая наотмашь, будто с ледником столкнулся лицом.

Ему ведь нельзя даже касаться.

Усмехаясь тихо, запивая горечь на языке водой из стакана, он понимает, что надо бы объяснить своё поведение и… вообще всё.

- Капитан сказал, что тебя примут в полицию. В другой участок, если хочешь, - конечно же хочет, не с тобой же работать, - Он поговорит если что. Я сказал ему про то дело, в котором ты помог, это его убедило в том, что тебе стоит попробовать.

Его голос совсем тихий и хриплый. Он сам не заметил, что не говорил толком уже давно. Только допросами занимался, но и там предпочитал сухость и краткость, а тут слов оказалось много. Непривычно снова. Только в этот раз учиться вновь говорить не придётся. Гэвин ведь не задержится надолго, наверняка.

И нежелание увидеть разочарованную злость в чужих глазах мотивирует смотреть куда-то на окружающее пространство. На ту же пепельницу с окурками, хотя бы.

- Ты вроде этого хотел. Вдруг это лучше служения тому, в которого не веришь.

Вдох, выдох. Ядом через гортань, за грудину и дальше.

- Я могу помочь с жильём.

Сознание тоскливо скулит, уже не как пёс, а как брошенная собачонка. Крутит хвостом, зажимаясь в угол, стараясь минимизировать удар, который придётся получить от отказа. В пылу непривычных ему ярких эмоций было сложнее сосредоточиться на том факте, что это всё, конечно же, не кончится совсем уж хорошо даже в лучшем случае. В нём говорили армейские привычки брать и делать, это был его последний рывок перед взрывом.

Всё это неправильно было. И садясь за стол, на свой стул, он подпирает голову ладонью. Расслабляет лицо, не пытаясь сдерживаться. Перед Гэвином не хотелось юлить, даже если то было и необходимо в определённом ключе.

Будь его лицо пластиковым, оно бы покрылось мрачными чёрными трещинами, пошло бы пятнами от не заглушаемой ничем боли. Может быть, если бы он выпил, стало бы немного легче. А может быть и не стало бы. Возможно, вечером стоит попробовать. Возвращаться в квартиру всё же было надо. Он ведь взрослый человек, за две недели ему почти удалось это задавить. Примириться. Оттого сейчас, наверное, говорить о чужом потенциальном счастье намного проще. Думать об этом – не так больно. Потому что хотелось бы помочь этому счастью.

- На выплату божественного кредита, конечно, не хватит, но может быть на свадьбу.

Усмешка едва заметная, и глаза приходится прикрыть, чтобы не резало так, чтобы не было заметно, что мысль о чужой свадьбе пока ещё делает больно. Это пройдёт. Потом он будет рад за Гэвина. Искренне и честно. Пока в нём говорил эгоизм.

Если ещё на подъезде к церкви он думал, что сможет настоять как-то, что-то сделать, чтобы вызвать взаимность, то сейчас ему особенно чётко понятно, в стенах пустой абсолютно, замёрзшей квартиры, что это было скорее амбициями. Желаниями, воплощёнными в боевую готовность. Стоило этой готовности остыть, как и всё остальное постаралось спрятаться, чтобы не попало слишком резко.

- Знаю, ты, наверное, зол, но я хочу сделать тебя счастливым.

Слишком честно и откровенно, обнажая душу почти. И потому Ричард не открывает глаз всё ещё. Так ему легче будет снести последний отказ. Прямой. Только после такого он сможет насовсем отступить. Всё же эмпатия и правда не его конёк.

- Подумай о моём предложении. Я не настаиваю на том, чтобы ты остался пока тут, если не хочешь. Я могу оплатить тебе гостиницу.

Выдох ровный, глаза всё-таки приоткрываются и цепляются за вымытую чашку из-под кофе. Говорят, с возрастом становишься сентиментальнее. Возможно, это как раз оно, и пара седых волос на голове тому в подтверждение.

- Может моим желаниям сбыться и не дано, но я могу попробовать помочь тебе с твоими.

[nick]Richard[/nick][status]sin in bones[/status][icon]https://i.imgur.com/YlF35Q6.png[/icon][sign]https://i.imgur.com/DGQ5J66.png https://i.imgur.com/GVigJCw.png https://i.imgur.com/X4nRNej.png https://i.imgur.com/aCvHoK3.png https://i.imgur.com/VCM7P6Y.png
I will never break the silence.
[/sign][lz]<center><b>Ричард</b> <sup>35</sup><br>I can be indifferent the <a href="http://unirole.rusff.ru/profile.php?id=1779" class="link4"><b>blame</b></a> is always shifted from the start.<br><center>[/lz]

+2

40

Гэвин знал, что будет плохо. Еще в тот день, когда понял, что злится на не приехавшего в воскресенье Ричарда, он осознал, что ему будет плохо. Потом, когда все это прекратится, будет плохо. Больно. Дерьмово. Эта деревня, церковь, гребаные прихожане с их чертовыми жалобами - это все было его персональным Адом. Словно тогда, на войне, он не просто нагрешил убийствами, но и не выжил, и теперь вот расплачивается за все свои грехи.

Здесь нет ни чертей со сковородами, ни котлов, ни всего того дерьма, которым пугают другие священники или просто блаженные. Нет ни кругов, как было у Данте, нет ни пыток, ни криков других грешников. Здесь только сухая погода, палящее Солнце, чертова церковь и одиночество. Гэвин мог мириться с этим - ведь такова была вся кого жизнь. Мог просыпаться каждое утро, делать то, что должен, давно уже потеряв смысл в своих действиях.

Пока не узнал, что бывает иначе.

И все же он уехал. Едва понял, что ему не место рядом с Ричардом, едва осознал, что он не нужен на самом деле, уехал. Чтобы не тянуть. Чтобы отрубить то, что болит и тянет, словно поврежденную до неузнаваемости конечность. На войне приходилось так делать - отрезать пораженные разложением и гангреной конечности, и Гэвин видел это, когда валялся в госпитале с пулевым ранением. Думал, что и ему равнодушный уже врач отпилит руку, но обошлось.

Сейчас - не обойдется.

Рид не оставил ни номера телефона, ни прощальных слов на записке. Незачем оставлять себе пути отхода, когда хочешь сжечь все мосты. Незачем оставлять разложению ниточку, чтобы разрастись на весь организм и убить. Отсечь то, что болит, поджечь к херам то, что кажется выходом из его собственного Ада. Что манит свободой и чем-то еще - теплым и нужным даже больше, чем воздух.

Пока поздно не стало.

Гэвин уверен, что ему привиделось в чужих глазах, в чужих жестах, что-то большее, чем физическое влечение. Когда он стоял там, в участке, слышал этот голос, он четко осознавал - ему не рады. Ему здесь не место. Это были хорошие дни в той тихой квартире. Да что уж там - это были лучшие дни в жизни Рида в принципе. Он знает об этом, и вместе с тем обрывает их досрочно, словно надеясь, что от этого будет не так больно.

Боится, что иначе не сможет вернуться к старой жизни.

Не осознает, что уже поздно.

Потому что побег из Ада - даже на время - карается. И дни сменяются днями, а Гэвину кажется, что это все тот же день, как он вернулся домой. Потому что легче не становится, и даже крепкий алкоголь не спасает. Ему все так же шипят в спину, а жалоб на него стало в два раза больше. Все чего-то хотят от священника, и Риду кажется, что еще немного - и его действительно отправят на костер. За все плохое и хорошое, и почему-то о плохом люди помнят лучше. И не то что бы это удивляло пастора, просто…

Он устал.

Он не услышал ни единого хорошего слова со времени своего возвращения, и все только что-то требовали от него. Проблемы с высшими чинами в церкви, ругань отца, слезы матери по телефону. Гэвин испытал облегчение, разбив гребаный аппарат, и надеялся лишь, что хотя бы эти не заявятся лично.

Потому что гости его уже заебали.

Две недели он в этом Аду, и в воскресенье, когда Гэвин перед зеркалом пытался налепить пластырь на разбитую вчера скулу, в дверь раздается стук. Пастор ругается хрипло, распахивает дверь - и видит полицейского на своем пороге. Джон из местного участка проходит внутрь, осматривается неодобрительно, начинает свой разговор издалека.

Риду кажется, что со слухом у него проблемы.

Потому что чертов ублюдок, что месяц назад благодарил за притащенных в участок наркоманов, сейчас говорит, что Гэвин превысил нормы самообороны в тот раз, а вчера - так и вовсе сам напал на группу в высшей степени положительных молодых людей, избил их, и теперь его ждут неприятности, если не извинится. И если извинится - тоже ждут. Что завтра сюда приедут люди из города, и объясняться пастор будет уже с городской полицией.

Гэвину уже плевать.

На все плевать.

Полицейского он выставляет за дверь, на проповедь все-таки идет. Проводить ее тяжело, и он сокращает ее едва ли не до рекордного состояния. Видит, что его все равно не слушает, а на лицах - неодобрение, возмущение, и что-то еще. Ему и на это плевать, и после проповеди он даже не собирается никого выслушивать - даже если будут неприятности. Запирается у себя в доме, сняв гребаные пасторские тряпки и оставаясь в домашнем.

У него остался только один друг.

Гребаная бутылка виски.

Утро понедельника встречает Гэвина больной головой, ноющими ссадинами и ушибами и ожиданием очередных неприятностей. Видимо, мироздание решило, что Рид получил слишком много хорошего за те дни в чужой квартире, и теперь надо компенсировать каким-нибудь дерьмом. Наверное, он это заслужил - своей жизнью, своими поступками, но смирения пастор не ощущает.

Он злится.

Он устал.

Черные одежды он надевает машинально, меняет пластырь на скуле и над бровью, когда за хлипкой дверью раздаются чьи-то голоса, и почти сразу - настойчивый стук. Гэвин бросает взгляд на кровать, где под подушкой лежит пистолет, но с сожалением отбрасывает мысль просто пристрелить очередного визитера. Наверняка, это обещанная полиция из города, и Рид старается не думать о том, что там работает и Ричард.

Не мог же он…

Мог.

Гэвин видит идущего за спиной жителя Ричарда, хмурится недоверчиво. Это… нечестно. Рид чувствует что-то болезненное в груди, замирает напряженно, стискивая пальцы на дверном косяке. Снова вспоминает о пистолете - но теперь хочет перед выстрелом направить дуло в висок. Потому что это же Ричард. Неужели, тот настолько врал обо всем, что было, что лично пришел устроить обещанные неприятности священнику?

Это ощущается почти предательством.

Хотя почему - непонятно.

Ричард ничего не должен Гэвину.

Только вот полицейский произносит совсем не то, что Рид думал. Голос Ричарда - холодный, угрожающий. Только вот угроза направлена не на самого священника, а куда-то еще. Гэвин даже не сразу понимает, что именно слышит, молчит удивленно - ошарашенно.

Какого хера?

Это не похоже на обещанные неприятности, и Рид даже не сопротивляется, когда Ричард проходит в дом, снова собирает вещи пастора. У него чувство дежа вю - словно только вчера эта сцена уже повторялась, только настроения были иными. Сейчас Гэвин злится, злится как никогда, да и Ричард не выглядит спокойным, хотя по нему и не скажешь, просто - ощущается.

Возмущаться начинает Гэвин с запозданием.

Матерится хрипло, иногда морщась от головной боли, ругается на грани богохульства. Даже швыряется в игнорирующего его человека иконой, что попалась под руку. Все бесполезно. И как вишенка на торте - Ричард подходит близко совсем, от чего странно тянет где-то под ребрами, и после короткого сопротивления просто закидывает Рида не плечо.

- Какого хера ты творишь?

Гэвин выдыхает хриплое ругательство - твердое плечо полицейского больно уперлось в синяк на животе, - и бьет кулаком по прямо спине от души, хотя и не изо всех сил. Если бы он хотел действительно покалечить Ричарда - он не позволил бы тому даже зайти в дом. И уж тем более не позволил бы себя подобным образом буквально похищать.

Но правда в том - что он не хочет сопротивляться.

Он хочет убраться отсюда.

И если бы не злость, не воспоминание о том разговоре в участке, не понимание собственной неуместности, Гэвин и вовсе сорвался бы отсюда обратно в город едва ли не в тот же день, что приехал. Потому что здесь все было гораздо хуже даже, чем казалось. И Рид знал, что не сможет привыкнуть к такой жизни снова. К церкви, к деревне, к… отсутствию Ричарда.

Не захочет привыкать.

Гэвин понимает, что вернуться сюда уже не получится - не после того, как его на глазах половины деревни затащили в машину полицейского. Рид слышит и выкрики, и слова злые или насмешливые. Видит ухмылки на чужих лицах и уже на пассажирском сиденье сползает ниже, чтобы не видеть уже никого.

Ему все еще больно.

Не только физически.

Он пытается спрашивать, задавать вопросы, только вместо ответов - сухие рубленые фразы. Гэвина злит это еще больше, и он порывается и вовсе выйти на светофоре, или выпрыгнуть из машины на ходу, но Ричард предусмотрительно запирает двери. Теперь, чтобы сбежать, придется или серьезно драться с полицейским, или разбивать окно, чего пастор делать не хочет.

Он сдается.

Квартира выглядит знакомо, почти родной уже, но Гэвин мысленно обрывает себя, не дает себе этих мыслей. Это чужой дом, не его. У Рида дома нет. Никакого. Нет любимого дела, нет близкого человека. Ничего у него нет, кроме пустой жизни и кучи проблем, навалившихся на него за последнее время.

Он так устал.

Гэвин разувается молча, когда проходит на кухню. Скрещивает руки на груди, упираясь здоровым плечом - на втором чернел огромный синяк - в дверной косяк. Наблюдает за Ричардом, не говоря ничего, но дышит громко, зло.

Он ничего не понимает.

А Ричард не помогает совершенно, он говорит о том, что у Рида есть шанс попробовать все же попасть в полицию. В другой даже участок, если захочет - и словно бы плевать ему, что Гэвин этого не хочет. Должен хотеть бы, чтобы не дать себе поблажки, чтобы задушить надежду на… что-то, чего быть не может никогда. Но нерационально не хочет. Смотрит на знакомое лицо, слушает знакомый голос, и не хочет.

Он не хотел отсюда уезжать.

Он не хотел оставаться один.

Когда кого волновали его желания?

Ричард продолжает говорить - тихо и хрипло, а Гэвин чувствует, как злость, что копилась в нем эти две недели, поднимается, скапливается где-то в груди, дерет до боли горло и ребра изнутри. Превращается в пожар, что сожжет на своем пути все - и плохое, и хорошее. Рид знает это свое состояние и старался никогда не доходить до подобного, ведь мозг тогда словно отключался.

На войне выжить помогло однажды.

Сейчас нельзя было допустить взрыва.

Но он злится. Потому что ему кажется, что Ричард хочет избавиться от его общества, но тогда непонятно - зачем притащил сюда, в свою квартиру. Зачем врет про надежду на то, что Гэвин сможет служить в полиции. Зачем говорит о том, что ему, должно быть, кажется пределом мечтаний священника.

Зачем словно бы пытается откупиться.

- Я не просто, блять, зол.

Голос хриплый, чуть сдавленный от сдерживаемой злости, когда Гэвин отлипает от косяка дверного, шагает внутрь кухни, подмечая машинально, что здесь все осталось так же, как когда он уехал. Только записки на столе нет да чашка вымыта.

И пыли больше.

Рид подходит к Ричарду стремительно, хватает за ворот кофты, тянет на себя, наклоняясь так, чтобы смотреть прямо в светло-голубые глаза. Он хмурится, кривит зло губы, дышит через нос, чтобы не сорваться. Потому что хочется врезать этому чертовому придурку, изо всех сил врезать, до крови, до разбитых заново костяшек, что еще не поджили с прошлой драки.

- Я, блять, в ярости.

Гэвин щурится зло, встряхивая Ричарда.

- Какого хера ты решил, что лучше знаешь, что мне надо? Что сделает меня счастливым, а?

Говорит Гэвин громко, все еще хрипло. Сжимает мягкую ткань в дрожащих от злости пальцах. Не отводит взгляда от чужих глаз, чувствуя, как в груди ворочается что-то горячее и чертовски болезненное.

- Всем, блять, что-то надо от меня, и плевать, что я хочу. И тебе тоже плевать. Ты просто забрал меня, не спросив разрешения, притащил сюда - и теперь выставляешь за дверь.

Разжимает пальцы, отталкивая Ричарда, делает шаг назад, снова скрещивая руки на груди, чтобы не сорваться.

- И я нихера не понимаю, что тебе от меня, блять, нужно.

Неожиданно злость словно гаснет, становится пеплом, что тяжело оседает на плечи, давит на них усталостью. Гэвин, выговорившись, понимает, что действительно устал. Морально, физически. Чувствует каждую полученную недавно ссадину, каждый синяк и ушиб. Чувствует, что даже стоять становится сложно, и потому опирается о свободный стул устало, почти падает на него, закрывая глаза и запрокидывая голову. Трет ладонями лицо, поморщившись от неприятных ощущений под пластырями, подается вперед, облокачивается о стол, запуская пальцы в волосы и добавляя совсем уж тихо.

- Я уже вообще нихера не понимаю.
[sign]https://i.imgur.com/Lhf3feO.png https://i.imgur.com/fbm95Uv.png https://i.imgur.com/3mhrDjJ.png https://i.imgur.com/wRQRsKS.png https://i.imgur.com/Vr5kuLg.png
tiger on the prowl east of Eden
[/sign][icon]https://i.imgur.com/keAsdY2.png[/icon][lz]<center><b><a href="ссылка" class="link3";>Гэвин Рид</a></b> <sup>36</sup><br>God bless us everyone, <br>We're a <a href="http://unirole.rusff.ru/profile.php?id=1965" class="link4"><b>broken</b></a> people living under loaded gun.<br><center>[/lz]

+2

41

Хватка выбивает воздух. Вместо того, чтобы позволить себе судорожно вдохнуть, обеспечив мозг необходимым тому кислородом, он наоборот задерживает дыхание, смотря глаза в глаза, не отрываясь. Не спорит с чужой яростью, не пытается её утешить. Потому что осознаёт её закономерность. Заслуженность. А ещё чем больнее будет сейчас, чем грубее оборвутся нитки и вскроются едва затягивающиеся швы на душе, тем потом будет проще вспоминать меньше. Потому что нечего будет вспоминать. Потому что ничто так не отсекает желание пробовать, как негативная, остро-негативная реакция. Он не обманывает себя. Ему нужна была эта злость. И Ричард делал всё, чтобы вызвать её. На интуитивном уже уровне, как полицейский при допросе, искал желаемую зацепку, чтобы вывести на эмоции. С целью разъярить так, чтобы узнать всё настоящее, что скрывается за напускным. Чтобы докопаться до истины чего бы это не стоило. Такова была его натура и в этом, казалось бы, нет ничего дурного.

Кроме того, как тяжело становится внутри. Как ухает с грохотом что-то металлическое на самое дно желудка, вымалывая ему кости до трухи, мышцы раздирая когтями вороньей стаи. От артерий до капилляров жжёт, будто кислоты залили. Шипит, словно у него вовсе и не чувствительные живые ткани, а пластик просто, набор трубок и плохая пайка, рассыпающиеся осколками стекла копии внутренних органов.

Вдох, когда его отпускают цепкие пальцы, приходится подавливать, чтобы не звучал слишком громко. Ещё на войне учишься так делать, дышать так, чтобы тебя никто не слышал, чтобы враг не заметил, и ты уцелел в очередной перестрелке, где бессмысленно твоё возможное геройство. И сейчас у него своя какая-то война, что грубыми полосками новых шрамов ложится уже не на тело, а на что-то ещё. Что-то такое, чему, наверное, воспевали как раз просьбы о прощении. Чтобы это что-то уцелело. Ему не было известно, становится ли религиозным фанатикам от этого лучше и проще, но самому бы точно не стало. Нечего там прощать и отпевать. Пусть сгорит до основания, до пепла, распущенного по ветру.

И болеть сразу будет нечему. Так, будто ещё шестнадцать, будто свербит где-то под ладонями от желания пригласить на танец. Да только партнёр уже занят, и танцует совсем не с ним. Привкус горького детского разочарования тлеет в гортани, из-за чего горло даже першит, и он неохотно, но откашливается в кулак, будто это как-то может помочь. Не помогает, разумеется.

Слушая всё то, что говорит ему Гэвин, Рик следит за каждым движением. Жестом. За напряжением в плечах. Запоминает эту яркость, броскими алыми красками пятнающую серое тёмное пространство. Тянет руку к спине, жаждая запачкаться в этом, обрести какой-нибудь цвет тоже, чтобы стать хотя бы равным в этом бою.

Но руку опускает просто. Сжимает пальцы в кулак, усмехается одними губами, беззвучно. Не стоит. Это будет лишним.

- Ничего.

Спокойно, печатно-холодным тоном возвещает Кольт, прежде чем сделать всё же полшага навстречу. Так, чтобы всё ещё не касаться ничем сгорбленной усталой спины, но чтобы уже ощущать запах шампуня и слышать чётче каждый выдох и вдох. Руками попытаться обнять, но не коснуться, опустить обратно, не позволяя себе, не решаясь покуситься.

- Мне ничего от тебя не нужно.

Ложь звучит настолько нагло, что он сам даже готов в неё поверить. В то, что вовсе просто так притащил сюда, что злость, собиравшаяся в нём две недели, лишь случайное совпадение. И что лишь она аккумулировала его провести почти целый день за рулём, по сути – пока туда, пока обратно. В нём много недосыпа, кошмаров, выбивших живое, убивших желание спать. Синяков под глазами нет лишь потому, что свои положенные семь часов он старается спать. Через силу, урывками в течение дня, но спать. Чтобы мышцы хотя бы отдыхали.

- Кроме тебя.

Шёпот получается совсем задавленным. Потому что что-то внутри пытается остановить его от неминуемого краха, от того, что прозвучит в ответ на все его слова. Этому «чему-то» вовсе не хочется лишаться положительного ответа, не хочется получать чем-то острым глубоко между четвёртым и пятым ребром. Но всё это неотвратимо. Нужно им обоим, чтобы закрыть это всё. Завершить так, как для обоих будет правильно.

Чтобы один дал понять, что вовсе не хотел ничего этого, и что злость тут самое меньшее из возможных проявлений возникающей ненависти. Чтобы сделать последний глубокий вдох и убедить только в том, что может помочь, может попробовать. Если, конечно, Рид захочет. Хотя, исходя из всех прозвучавших слов, в своём анализе Рик крупно ошибся и вовсе ничего из предложенных благ ему было… не нужно. Возможно, что изначально трактовка всех прошлых диалогов была неверной. Он ведь вполне мог слышать за всем этим что-то не то, да и видеть тоже. Зрелый возраст едва ли является самой надёжной страховкой от желания получить что-то хорошее.

Особенно когда жизнь у тебя не была этим столь уж богата.

Гэвин дышит чаще, и Ричард невольно, но вспоминает как ещё тот может дышать. Как жарко и горячо, произнося его имя, оставляя на кончике языка в поцелуе. Как спокойно и размеренно дышит, когда спит, положив голову ему на плечо, и этот сон достаточно крепок, чтобы можно было зарыться пальцами в волосы и одними губами шептать то, что не говоришь днём. И не быть пойманным ни разу.

Его память слишком хорошая и каждую мелочь хранит как-то особенно тщательно, когда это связано с пастором. Бывшим, наверное, пастором. Он не мог этого знать, спрашивать – не хотел. Потому что не был уверен, что ему нужно это знать, что ему действительно скажут что-нибудь. Что-нибудь не приходящееся синонимом к посылу куда-нибудь.

- Гэвин.

Зовёт тихо, проводя руками над плечами, не касаясь, не находя в себе готовности коснуться лишний раз. Не решаясь будто, хотя его решимость ещё час назад была просто стальной. Да и всегда раньше в той не приходилось сомневаться. А сейчас приходится надавить на себя, чтобы вытребовать себе последний, самый больной удар.

«Я люблю тебя.»

Фраза повторяется в голове несколько раз, но вслух произносить её он так и не начинает. У него уходит долгая минута, чтобы прикрыть глаза и шёпотом повторить сказанное. Потому что знает, что за этим последует. И уловив ноту напряжения в плечах Рида даже не касаясь его, а просто стоя рядом, ожидает ответа.

Ему неизвестно, будет ли в ответ ему ярость или же просто раздражение. Скажут ли ему что-то с усмешкой, не поняв, как можно обладать такой воистину божественной наивностью в таком-то положении и возрасте. В тридцать, под сорок, уже поздновато заниматься построением воздушных замков. Уже ведь хорошо известно, что в итоге с ними будет. К чему тратить эти лишние усилия, чтобы потом загладить фундамент и выровнять всё, убрать сломанные куски этих дурацких элементов воображения.

Туго у него было с воображением, вообще-то. Как и с выражением чего-то чувственного как-то иначе, кроме как действием. И сейчас у него нет такого действия, чтобы выразить необходимое. Потому что никакой возможности коснуться, даже легко погладить – и той нет.

Отступать обратно, всё ещё в ожидании полной реакции, оказывается проще, чем думалось. Потому что так есть шанс, что провокация подействует немного мягче. И достанется хоть и достаточно, но всё же – меньше.

Молчание затягивается, и Ричард качает головой, возвращаясь обратно на стул, доставая пачку сигарет из ящика стола, оттуда же извлекая зажигалку. Зажимает фильтр губами, щёлкает металлическим затвором зажигалки, прикуривая, вдыхая несколько раз коротко, раскуривая табак. Курит он уже спокойно, как танк, потому что едва ли может стать хуже. Куда уж, в самом деле, хуже? Хотя, конечно, эту же сигарету потушить могли об него, но Гэвин так не сделает. Слишком честный, слишком… слишком. Всё слишком. Просто не сделает. Кольт это знает, оттого тянет затяжки медленно, втягивая щёки, выдыхая дым через нос, ощущая, как ожигает носоглотку и пощипывает от никотина и смол.

На самом деле курить ему не нравилось. Да и, в самом деле, не с его профессией эти баловаться. Но чем занять руки, голову, если не этим? В ожидании конца не так уж зазорно позволить себе толику вредной привычки. Если бы ещё налить было что, то и вовсе было бы отлично.

Хотелось запить эту проклятую горечь, появившуюся вовсе не от сигареты.

- Я не знаю лучше, что тебе надо, - выдыхает облако дыма резко, стряхивая пепел в стеклянную пепельницу рядом, легко щёлкнув по сигарете пальцем, - Потому только предлагаю. Всё, что могу дать. Это не так уж много, но что есть.

Не предлагает себя, хотя колется что-то такое на корне языка и в голове крутится, да и в воздухе висит, путаясь в нитках дыма и рыжеватом пятне тлеющего табака. Не нужен он никому. Кроме, конечно, участка. Работа всегда примет его любым, сколь бы не был нелюдим и скуп на эмоции, как бы трудно не давались ему утешения и чувства. Та также проста, пряма и систематична, как всё в нём. В его жизни.

Ему кажется, будто он видит, как расплывается алое буйство красок в Гэвине. В его напряжённой спине, в его плечах и мятой, местами, футболке. Как смешивается оттенками. На фоне всего окружающего, да и самого Ричарда, выглядит… живописно. Красиво не так, как принято общественным мнением. Это красиво как-то по-другому. Будто видишь огоньки костра в ледяной пещере и сознаёшь, что они дают кому-то жизнь. Дадут ещё кому-то. Пусть и не тебе. Ты и сам просто грязный снег, утоптавшийся, свалявшийся в тяжёлую ледышку. Всё, что с тобой может сделать костёр – растопить. И останется только грязь и вода. Всё, из чего, по сути, состоишь. Может ли пламя привлечь вода? Едва ли.

- Ты давал понять, что тебе там плохо. Теперь тебе можно туда не возвращаться.

Разбивать тишину хриплым голосом не особенно хочется, но вероятнее всего это последний их диалог. Так почему бы не продлить его? Чужое долгое молчание восприняв за отказ достаточно мягкий, вежливый даже, закончить всё это не так уж тоскливо. Чтобы помочь сперва, сделать вид, будто в порядке всё. Ведь плохо будет, если у Рида будет какое-то чувство вины. Нужно просто, чтобы не было. Чтобы у того всё было хорошо.

Иначе в чём вообще был смысл всего проделанного?

- Прости, что не спросил сразу, - он докуривает почти до фильтра, прежде чем потушить сигарету о дно пепельницы, выдохнуть последний остаток дыма несколько громче, уголком губ, - Чего ты хочешь?

Он считает происходящее немного абсурдным. Ребяческим. В самом деле, проводить такие беседы в их положении очень уж по-детски, отдаёт каким-то подростковым налётом. Противно даже от себя, что дошёл до этого, но эмоции не были его стихией, и когда накрывали – можно было ошибиться. Это он и сделал. Ошибся. По-крупному. Оставалось лишь немного реабилитировать самого себя. Хотя бы в своих глазах, если и не в чужих.

- На вопрос зачем я это делаю я уже ответил.

Смотрит в затылок мягко совсем. Только глаза пустые, посеревшие сильно, напоминающие просто хорошее крашенное стекло, искусственно вставленное в глазницу. Ненатуральные глаза, а качественная подделка под живой элемент зрения.

- Я люблю тебя.

В этот раз фраза даётся легче. Только режет по языку сильно, но это в общем-то терпимое ощущение.

Жизнь научит его быть более стойким. И пусть на это уйдёт время, но всё пройдёт. Должно пройти. Наступит день, когда он искренне будет радоваться за чужое счастье, а пока пальцы почти дрожат от того, что своими же руками надо заложить этому всему фундамент.

На своих костях. Но что в глобальном масштабе это значит? Пустяк, ради чего-то благого, в общем-то. Люди же должны помогать друг другу. Искренне и безвозмездно. Именно так он будет объяснять это потом. Но это будет потом.

[nick]Richard[/nick][status]sin in bones[/status][icon]https://i.imgur.com/YlF35Q6.png[/icon][sign]https://i.imgur.com/DGQ5J66.png https://i.imgur.com/GVigJCw.png https://i.imgur.com/X4nRNej.png https://i.imgur.com/aCvHoK3.png https://i.imgur.com/VCM7P6Y.png
I will never break the silence.
[/sign][lz]<center><b>Ричард</b> <sup>35</sup><br>I can be indifferent the <a href="http://unirole.rusff.ru/profile.php?id=1779" class="link4"><b>blame</b></a> is always shifted from the start.<br><center>[/lz]

+2

42

Вслед за бурей всегда приходит штиль. Вслед за яростью - усталость. Что-то, что горело, полыхало, кипело в душе так, что становилось больно, вспыхивает ярко, горячо и сильно, сжигая все. В прах, что остается после тела человека, когда тот умирает и сгорает в крематории. В пепел, что остается от ранее ярко горевшего костра, в котором и сгорело все - надежды, злость, желания. Все, кроме этой боли, что тлеет на угольках, которые тоже рассыпятся в черную, пачкающую пальцы и душу, пыль, если не подкинуть в них хвороста.

Если оставить все, как есть.

Или и вовсе - разметать, растоптать, рассыпать и развеять по ветру, что, наверное, и стоило сделать. Если не останется ничего - нечему будет и болеть. И так будет для всех лучше, для всех проще. Не будет ворочаться ничего в груди, не будет там замирать что-то глупое и совершенно ненужное, приносящее лишь неприятности и боль. И легко будет забыть руки чужие, губы теплые, слова богохульные прямо на ухо.

Взгляды такие, что тянет что-то под ребрами, скребется жалобно.

Дыхание сбитое, собственное имя, произнесенное так, как никто никогда не произносил. Ровно вздымающаяся во сне грудь, стук сердца под ребрами спокойный, что ощущается под ладонью так хорошо и так нужно. Имя чужое, сорванное с губ в поцелуе, запах шампуня в мягких волосах, горячая кожа под губами.

Все можно будет забыть.

Все получится забыть.

Надо просто перетерпеть это. Перетерпеть собственную злость, что погасла, оставив лишь усталость. Перетерпеть этот голос холодный, от которого обрывается что-то внутри, рушится со звоном разбитого стекла, которое не удастся склеить, не порезавшись. Которое проще смахнуть и выкинуть, чем собирать что-то заново. Всего несколько слов, и что-то глупое внутри - чертова надежда, что жила вопреки всему сказанному и сделанному, - умирает, замерзает в кусок льда, мешающий дышать.

Гэвин усмехается беззвучно, чувствуя, как невольно опускаются плечи, сильнее горбится усталая спина. Словно тот стержень, что позволял ему держать эту спину прямо, жить, несмотря ни на что, просыпаться каждое утро, надломился, наконец. Не на войне от боли в ранах, от вида мертвых товарищей. Не позже, когда мечту забрали, не дали даже попытаться осуществить.

Именно сейчас.

Всего несколько слов сделал то, что не удалось никому и ничему за всю его жизнь.

И Рид знает, что он справится. Склеит то, что сломалось, упрямо и непримиримо. Справится с навалившимся дерьмом, сможет все забыть, запретит себе даже думать о том, что могло что-то быть. Быть может, даже не сопьется при этом, найдет себе занятие, уедет в другой город - может, самостоятельно даже попытается там вступить в полицию, не надеясь уже ни на что. В конце концов, ему уже тридцать шесть, и он привык к разочарованиям в своей жизни. Наверное, сейчас у него даже хватит сил поблагодарить Ричарда хотя бы за те дни, в которые ему удалось все же почувствовать, что такое - быть нужным и даже счастливым, пожалуй.

Это же больше, чем то ничего, что у него было.

Кровь стучит где-то в ушах от усталости, и Гэвину кажется, что Ричард прошептал что-то еще. Только вот что - удается понять не сразу, приходится напрячься, нахмуриться, вспоминая услышанное. И хочется снова повториться, что он уже ничего не не понимает. Он отчетливо слышал о собственной ненужности, и потому ему кажется, что это мозг подкинул продолжение фразы, что ему просто показалось в попытке обмануть самого себя.

В той самой гребаной надежде, что никак не хочет сдохнуть.

Ему тридцать шесть уже, поздновато для подобного самообмана.

А вот собственное имя, произнесенное тихим голосом, Рид все-таки точно слышит. Губы сами собой растягиваются в кривоватой ухмылке, когда пастор осознает, что по имени его называет только Ричард. Он единственный говорит это, и говорит это так, что Гэвин замирает невольно, готовый выслушать что угодно. Оскорбления, просьбу покинуть квартиру, злость или ненависть.

Что угодно.

Но не готовый услышать такое.

Гэвину снова кажется, что он ослышался, что шепот ему привиделся, и что вообще он уже сошел с ума. Потому что - не бывает так. Не может просто быть такого. Рид знает, что никто не сможет полюбить его - слишком дерьмовый характер, слишком вспыльчивый нрав, слишком много вредных привычек и недостатков. Да, он хорош собой - но не более того. Нет в нем ничего, за что можно было бы полюбить.

И не будет никогда уже.

И Гэвин просто не может поверить, что этот шепот ему не показался. Он сидит напряженно, молчит, сжимая пальцы в собственных волосах и не открывает глаз. Словно боится, что откроет их и увидит в светло-голубых глазах ненависть или насмешку над слишком наивным священником, который не верит в Бога, зато поверил в то, что может быть кому-то нужным со всеми своими недостатками и проблемами.

Словно боится, что откроет глаза, и не увидит вовсе ничего.

Что это новая пытка в его личном Аду.

Щелчок зажигалки кажется оглушительным, слишком громким и - настоящим. Как и запах сигарет - они заметно слабее, чем те, что курит Гэвин. И тот понимает, что тоже хочет закурить. Что-то покрепче, чтобы легкие забило дымом так, что дышать невозможно было. Чтобы в голове перестало шуметь, чтобы стало восхитительно пусто в черепной коробке, и можно было разобраться в собственных мыслях.

Но он молчит, даже не шевелится.

Наверное, ему все-таки послышалось. Возможно, голове досталось больше, чем он думал - иначе откуда эти галлюцинации слуховые? Может, он вообще лежит в коме, и теперь представляет себе этот последний разговор с Ричардом, которое все эти две недели так хотелось увидеть. До боли, до прокушенных ночью в очередном кошмаре губ, до стиснутых на рукояти пистолета пальцев, когда в темноте разглядывал выгравированную надпись.

Нет, к виску прислонить дуло желания не было.

Почти.

- Ты мог спросить.

Голос глухой, хриплый и сдавленный. Гэвин не знает, что ответил бы Ричарду, если бы тот просто спросил бы, что на самом деле надо. Что уж там, Рид не знает, что ответил бы себе, если бы задал себе этот вопрос. Потому что сейчас он знает этот ответ. Он вертится на языке, горит алым, словно выжженный на подкорке мозга, на душе, на сердце, да на всем его чертовом теле, будто новый шрам, что не заживет никогда, не побледнеет.

Ричард ему нужен был.

Только он.

И тем больнее осознавать, что Гэвин мог получить все, что угодно. Сам или даже с чьей-то помощью, но мог. Сунуться в полицию, бросить проклятую церковь, да просто уехать куда угодно - мог. С потерями, с проблемами и скандалами, но мог. А то, что на самом деле хотелось с того самого первого разговора, наверное, не мог получить.

И Ричард это тоже дать не может.

Или не хочет - не предлагает.

Да, ему было плохо в той церкви. Плохо было на его месте, ведь что там вообще хорошего было, кроме встречи, что принесла столько хорошего - и столько боли при этом? Ничего. Даже благодарности, в итоге, ничьей не заслужил, зато проблем себе нажил, с которыми еще предстоит разгребаться. После сегодняшнего представления, пастором ему не быть, да и не хочет он возвращаться к этому дерьму. Даже пытался “исправиться” по настоянию отца и священников рангом повыше только по инерции, словно действительно собирался остаться в той гребаной деревне или переехать в другую на ту же должность.

Словно не случилось совсем ничего.

Он и раньше мог туда не возвращаться.

Давным-давно.

Вопрос все-таки звучит - пусть и столь запоздалый - но Гэвин не отвечает. Молчит напряженно, сжимая пальцы в волосах. Сидит напряженно, стараясь успокоить сбившееся дыхание. Стараясь успокоиться. В груди словно натянуло какую-то струну, что еще не оборвалась за все эти годы. И натяжение это Рид ощущает почти физически все сильнее, с каждым словом Ричарда. С каждой тональностью этого голоса, который бывает настолько разным - от ледяной ярости до теплой мягкости, от которой спирает дыхание в груди, и сердце сбивается с ритма.

В этот раз Гэвин уверен.

Не ослышался.

Выпрямляется он медленно, будто вспомнив обо всех своих синяках и ушибах, что сковали мышцы и суставы. Делает глубокий вдох, почти судорожный, коротко проводя ладонями по лицу, словно пытаясь проснуться, очнуться от липкого кошмара, что держит цепкими паучьими лапами, запутывает в паутине, не давая отличить сон от реальности. Ему все еще страшно посмотреть в чужие глаза. Страшно увидеть там насмешку.

Страшно довериться.

И все же Гэвин - не тот, кто поддается собственному страху. Он боялся умереть когда-то давно, когда над головой раздавались выстрелы, а воздух был столь горячим, что обжигал легкие не хуже сигаретного дыма. Когда вокруг пахло лишь кровью, грязью и порохом. Он боялся еще много чего за свою жизнь, но ни разу не поддался. Не сбежал. Не спрятался.

Он предпочитал своему страху смотреть в глаза.

Как сейчас.

Сейчас эти глаза - светло-голубые, и Рид смотрит в них прямо, внимательно. Ищет хотя бы намек на насмешку, на презрение или ненависть. Ищет - и не находит. Ричард говорил искренне. Все это время он говорил искренне, кроме начала этого странного разговора. Гэвин понимает, что тот врал тогда - или врет сейчас. И способ точно узнать - лишь один. Если ошибся, если доверился зря - то будет больно, но к боли он уже привык. Боль он переживет, все переживет, на самом деле.

Если не ошибся…

Надежда - глупое чувство.

Глупее, чем…

Гэвин поднимается на ноги тяжело и молча, преодолевая сопротивление собственного тела и разума, что все еще боится, все еще сомневается. Делает шаг вперед, снова протягивает руки, но не чтобы схватить за одежду, ведь злости ни во взгляде, ни в лице нет. Злости в нем сейчас вообще нет - только напряжение странное, непривычное, что даже дышать нормально не дает.

- Я тебя хочу, - голос хриплый, негромкий, когда пальцы касаются лица Ричарда мягко, осторожно, - С тобой остаться хочу.

Если Ричард оттолкнет его сейчас - так тому и быть, но все же Гэвин не убирает рук, не отходит, не отводит взгляда. Ему тридцать шесть, и поздно уже, должно быть, чувствовать что-то такое, но у него все же хватает смелости признаться себе в том, что он испытывает. В том, что влечение к человеку перед ним - далеко не только и даже не столько физическое. В том, что…

- Я люблю тебя, гребаный ты придурок, - выдыхает совсем тихо, замирая напряженно, словно в ожидании удара, - И я просто хотел быть нужным тебе.

Наверное, он просто идиот.

Они оба.
[sign]https://i.imgur.com/Lhf3feO.png https://i.imgur.com/fbm95Uv.png https://i.imgur.com/3mhrDjJ.png https://i.imgur.com/wRQRsKS.png https://i.imgur.com/Vr5kuLg.png
tiger on the prowl east of Eden
[/sign][icon]https://i.imgur.com/keAsdY2.png[/icon][lz]<center><b><a href="ссылка" class="link3";>Гэвин Рид</a></b> <sup>36</sup><br>God bless us everyone, <br>We're a <a href="http://unirole.rusff.ru/profile.php?id=1965" class="link4"><b>broken</b></a> people living under loaded gun.<br><center>[/lz]

+1

43

За всю жизнь он не так много раз испытывал это чувство, что заставляло минуты словно идти медленнее. Время тут же превращалось в патоку, текло густыми струйками, смешиваясь с дёгтем в какую-то адскую смесь, отдающую напрягающим запахом резины и нефтепродуктов. Одна лишь искра – и всё это взлетит на воздух. Нужно лишь едва дать послабление себе, своему терпению, и всё пойдёт прахом. Сгорит в огне, который ничем уже нельзя будет потушить.

Его терпение крепкое. Подобно просоленным канатам, на которых держатся целые огромные корабли на пристани. И он не позволяет себе перестать ожидать ответа. Не позволяет себе оборвать мучительные моменты ожидания хоть какого-то резонанса, какой-то реакции. Произнося те слова, в которые вкладывал больше, чем набор звуков, Рик знал, что делает. Что подписывает со слишком большой вероятностью смертный приговор. Не себе, конечно, нет. Сам он будет жить, возможно, что даже в каком-то роде здравствовать. Смертный приговор тем здоровым остаткам светлого, что давно вытравилось в нём работой, пустой квартирой и войной. Никогда не желавший менять характер, по сути, он сам обрёк себя на то, чтобы испытывать примирение с действительностью сейчас даже легко.

Когда не случается того удара, что казался логичным; того раздражённого недоумения с презрением, что могло появиться в чужом взгляде, в чужих словах – Ричард почти не понимает. Не верит происходящему до конца, но забирает его крупицами, впитывает каждый элемент, голодно до возможного, пусть и обманного, тепла. Он льнёт к рукам податливо, прикрывая глаза, но всё ещё не сводя взгляд с Гэвина. Слушает его, неотрывно, не столько с помощью слуха, сколько чем-то… внутри.

- Ты мне нужен, - слова вырываются сами собой, когда он касается пальцами тыльной стороны ладоней, гладит от кисти к локтю невесомо, - Необходим.

У него прорезается в груди что-то яркое, острое, но ощущение это приятное. Оно жжётся под мышцами, томительно расходится, принося тепло, принося что-то ещё вместе с этим. Это, вероятно, называют счастьем? Тем, от которого начинает слабо кружиться голова и покалывает в кончиках пальцев, когда Кольт отводит руки Рида от своего лица. Когда обнимает его за пояс, притягивая, прижимая к себе так, чтобы ощущать напряжение его мышц через одежду. Лёгкий жар. Одну из особенностей Гэвина. Кожа у того всегда была тёплой, горячей даже, и это хорошо чувствовалось. Всегда приятно.

- Скажи это ещё раз.

Конечно же в повторение фразы ему трудно поверить. И хоть разум обуревает эмоциональным всплеском, и всё переворачивается внутри, сладко расходясь огнём каким-то живым, вечным, он всё ещё ждёт какого-то «но». Чего-то такого, что окажется объяснением такого поведения. Что скажет: нет, Ричард, ты много хочешь, я имел ввиду не совсем это.

Но ничего не звучит.

И у него нет ни единого повода не верить этому человеку, даже если тот и был священником своеобразным, едва ли собирался врать в чём-то подобном.

В квартире всё уже успело забыть о том, что тут кто-то живёт. В этом помещении всё будто замёрзло. Каждая деталь, каждая мелочь – он сохранил всё это. Чтобы редкими вечерами возвращаясь домой – просто смотреть. Касаться пальцами края столешницы, проводить ими по книгам, брошенным возле дивана. Иной раз он садился на подлокотник и просто позволял себе вспоминать, как на этом диване было горячо. И не столь важно, что мышцы тянуло ещё пару дней, непривычно простреливая. Всё это прошло, оставив только воспоминание.

Это воспоминание поросло горьким послевкусием, прорывалось минутами и часами, проведёнными в полном одиночестве. Потому он ведёт пастора, уже явно бывшего пастора, за собой в комнату. Там темно. И кровать заправлена бельём на котором ещё не удалось поспать. Просто потому, что после отъезда Гэвина – он сразу его поменял. А после не спал дома. А если и спал, то не в постели, а на диване. Выключался, падая в нездоровый, некрепкий сон.

У него в голове всё ещё лёгкий хаос, а под рёбрами сжимается хорошо, до боли приятно сердце, каждый раз, когда удаётся коротко, по-мальчишески почти, урвать короткий поцелуй, пока они переходят в комнату. Это затягивает, казалось бы, быстрый процесс. Но ему не хочется спешить. Не сейчас.

В нём всё ещё есть мысль о том, что Рид передумает. Что чем-то его разочарует Кольт и ничего не останется. Что это всё: хрупкое, болезненно-приятное, развалится. И ничего не останется кроме. Даже горечи. И оттого ему хочется быть сейчас неспешным. Хочется выразить каждую мелочь, которую сможет, потому что слов не хватит. И ими ему выражать что-то сложнее, неуютнее, кажется вовсе почти – неправильным.

- Я скучал по тебе.

Шёпот честный, на грани слышимости. Ричард оставляет его вместе с поцелуем на изгибе шеи, прежде чем помогает сесть на кровать. Опускаясь плавно следом, тут же укладывает на спину, вынуждая подтянуться дальше на подушки.

Он раздевает Гэвина без цели обладать им. У него слабо отдаёт приятной тяжестью внизу живота, но на прежнее похождение безумия, богохульного, жарко-пряного, это не похоже. Это что-то ещё сильнее. То, что заставляет его склониться ближе, целуя возле ссадин и синяков так, будто извиняется и за них тоже. Что допустил всё это. Что не приехал раньше. Оставил.

- Хочешь я скажу, почему полюбил тебя?

В его жизни прямота всегда была одним из главных качеств. Строгая прохладная линейность, с которой каждый раз были сложности, как только доходило до какого-нибудь диалога. До кого-нибудь, кто может быть и мог бы стать ему другом. Он всё это обрубал почти на корню. Говорил правду, извещал о ней безразлично, с механическим равнодушием. Ему под силу было врать, и это можно было бы делать на благо отношений с коллегами, но – в чём смысл? Выдуманные миры, распадающиеся при первом дуновении ветра, и ложные положительные отношения могли закончиться полным переворотом карт в другую масть. И никакие козыри уже бы не помогли это просто пережить.

Сейчас эта прямота может сыграть с ним в ту же игру. Оттолкнуть.

Ричард не хочет потерять Гэвина. Только не сейчас, когда едва ощутил, что у них может что-то быть, что они могут справиться с тем, что было, вместе. Приятно ошибаться, когда эта ошибка приносит тебе что-то подобное. Когда внутри оживает что-то, возвращая возможность улыбаться уголками губ, пряча это рвущееся наружу тепло в поцелуях по горячей коже.

Ведя двумя пальцами по ключице, он следом целует её ямочку мягко, прикусывает едва. А затем, опасаясь услышать отрицательный ответ на свой вопрос, встреченный затянувшимся молчанием, делает шаг сам. Запоминает каждый момент, каждое случайное прикосновение. Если он будет делать что-то не так, его оттолкнут. Оставят уже на совсем, поняв, что с ним будет трудно. Пусть это случится раньше, когда это можно снести без тяжёлой боли за грудиной.

- Твои проповеди всегда были невозможными. Неправильными. Но каждый раз я слышал в них человека, который хочет делать лучше не во имя бога, а просто так.

Заглядывая в глаза коротко, Рик касается губами одного шрама, затем следующего. Целует каждый, какой может заметить на загорелой коже, следом бережно касается кончиками пальцев. Вкладывает в каждое движение всю возможную трепетную нежность, которая есть в нём. До последней капли. Оголяет что-то чувствительное, несмотря на полный комплект одежды. И это не та же обнажённость, в которой они оба уже были. С этой он не спешит совсем, вверяя рукам Рида что-то честное, горячее. То, что разломается, если конкретный человек этого не примет. Хрустнет пополам, затем ещё раз, ещё. До мелких кусочков. Осадком, пылью, осядет. И осколочками мелкими, как бриллиантовой крошкой, будет травить. По чуть-чуть.

- Я уважал тебя с тех самых пор, как увидел твою помощь местным.

Поцелуй приходится прямо в середину груди, и губами можно ощутить биение сердца, задержаться, потереться щекой, оставляя в уголках губ что-то тоскливое. Этот рассказ мог закончиться не начавшись. Может быть, всё это, все эти разговоры, не нужны были вовсе. Может быть «я хочу тебя» было весьма более конкретно и сейчас Кольт лишь оттягивал желанное. Мешал исполнению. Снова неуместный. Пустой, как кукла, которую нечем наполнить, нечего нарисовать на безликих чертах.

Мысли поторапливают его. Вынуждают поджать губы, целуя отчётливее каждый шрам. В один момент он садится верхом, притягивает к себе руку Гэвина. Разве могли руки священника, много работающего, выглядеть так? Пусть кожа была чуть огрубевшая, но это не портило словно бы хрупкий идеал. Руки Рида были красивыми. Длинные пальцы, аккуратные ногти, линии ровные, что прощупываются приятно. Ричард целует прямо в центр ладони, особенно чувственно, закрыв глаза. Мягко перевернув ладонь, целует тыльную сторону. Пальцы, костяшки, совсем не так, как касаются рук кардиналов в желании исповедаться и помолиться, выразить благоговение.

Хотя Ричард, определённо, благоговел тоже.

- За честность, - поцелуй на запястье, где ощущается явная нитка пульса, - За настойчивость, - дальше по линии вен, ближе к локтевому сгибу, - За сексуальность, - вместе с усмешкой прикосновение губ остаётся на плече, - За каждый твой плюс и минус. Даже за сопение через перебитый нос, Гэвин.

Ему дают договорить. Дают сделать всё то, что ему, казалось бы, хотелось. Слова недостаточно ёмки. Не так, как можно вложить их в каждый поцелуй, коснувшийся даже едва, лёгким мазком губ.

- Если ты захочешь уйти…

Слова простреливают среди всего приятного болью, окрашивают всё тёмным, до кровавого алого, потому что бесполезно отрицать, что когда-то это случиться, даже если не сегодня, то потом, когда уже прижившись в городе, став полицейским, этот человек почувствует, что заслуживает лучшего, чем Ричард, что может легко это получить – кто бы отказался от такого мужчины, да ещё и в форме?

- Попрощайся со мной. Большего я не попрошу.

Он касается мягко щеки, гладит по скуле невесомо, заглядывая прямо в глаза, прежде чем поцеловать коротко, легко, не принуждая ни к чему кроме, если не будет желания.

- Я хочу, чтобы у нас был хотя бы последний поцелуй. Это много, знаю, но я не смогу отпустить. Никогда не смогу.

Ему просто нужен повод, чтобы не сорваться. Чтобы дать жить. Без него. Как будет нужно. Чтобы не искать и не пытаться вернуть, когда всё это кончится. Ведь это может кончиться уже завтра, верно? Или через месяц. Через год. Это всё равно будет больно. Но прощание всегда расставляет точки, с этим можно будет научиться жить.

- Только если ты попросишь, - усмехается едва, машинно, безлико, - А сейчас – останься со мной.

[nick]Richard[/nick][status]sin in bones[/status][icon]https://i.imgur.com/YlF35Q6.png[/icon][sign]https://i.imgur.com/DGQ5J66.png https://i.imgur.com/GVigJCw.png https://i.imgur.com/X4nRNej.png https://i.imgur.com/aCvHoK3.png https://i.imgur.com/VCM7P6Y.png
I will never break the silence.
[/sign][lz]<center><b>Ричард</b> <sup>35</sup><br>I can be indifferent the <a href="http://unirole.rusff.ru/profile.php?id=1779" class="link4"><b>blame</b></a> is always shifted from the start.<br><center>[/lz]

+1

44

Когда он в последний раз говорил такие слова? Ведь было же когда-то что-то - Гэвин точно помнит. Помнит тот трепет где-то в груди, помнит свой дрожащий голос - сколько же ему было? Пятнадцать? Шестнадцать? Он уже не может вспомнить ни имени того человека, ни лица, а слова помнит. Как помнит, что ощущения от них не идут ни в какое сравнение с тем, что он чувствует сейчас. И чувства те отличаются - как небо и земля. Тогда он был слишком молод, слишком наивен, и верил в то, что у него все впереди, что все мечты сбудутся, стоит только захотеть.

Тогда он еще не разочаровался в своей жизни.

Теперь все было иначе.

Ему тридцать шесть, и жизнь оставила шрамы на его теле - и на душе. И не осталось в нем уже ничего от того наивного подростка, который верил еще во что-то, надеялся на что-то. Всего через пару-тройку лет после тех слов этот подросток умрет, впервые поссорившись с родителями, впервые взяв в руки оружие, впервые убив человека на войне. Останется только тот, кем Рид является сейчас - задолбанным жизнью солдатом, которого впихнули в пасторские тряпки и велели верить в Бога.

Он всегда был непослушным.

И был уверен, что в душе у него давно уже ничего не осталось.

Он ошибся.

Ричард каким-то образом словно смог разбудить что-то, спрятанное глубоко внутри, закрытое от этого гребаного мира, жестокого и непримиримого. Что-то хрупкое, все еще наивное, что-то, что позволяло все еще верить… нет, не в религию, не в церковь, не в доброго дядьку на небесах, а во что-то еще. В собственное будущее, во что-то теплое и при этом колючее, болезненное, что зародилось где-то под ребрами, разрослось там, пустив корни - не вырвешь теперь без боли и крови, не вытравишь без потери.

Это что-то позволяло верить в человека.

В Ричарда.

Тянуть к нему руки, несмотря на возможность получить сейчас по лицу, гладить по гладкой и теплой коже осторожно, заглядывая в светлые глаза, хмурясь заметно, напряженно. То, что Гэвин испытывает сейчас, чувствует непривычно ему, и он понимает, что даже и не сможет выразить, как надо, потому что не знает - а как именно надо? Делает ли все правильно или ошибается?

Не рассмеется ли Ричард вдруг?

Не оттолкнет ли?

Но тот не отталкивает - его руки касаются рук бывшего пастора легко, почти ласково. Это не первое прикосновение и не последнее, но именно сейчас от него словно мурашки бегут по обнаженным рукам - от запястий до скрытых под тканью плечей. От голоса этого, от интонаций, от взгляда прямого.

Нужен.

Гэвин делает шаг вперед, повинуясь рукам Ричарда, опускает руки от его лица на плечи, выдыхает тихо, напрягаясь невольно. Запускает пальцы в мягкие волосы, приподнимая уголки губ в усмешке, почти улыбке, которой на его лице давно уже никто не видел. Очень давно, ведь улыбаться он перестал тогда же, когда перестал верить во что-либо.

Сколько лет уже прошло?

Не сосчитать уже, наверное.

- Я люблю тебя, гребаный придурок.

Голос серьезный, в нем нет сейчас ни капли насмешки, только хрипотца легкая, будто бывший уже пастор простудился или выкурил слишком много сигарет. И Гэвину не кажется смешным, что Ричард переспрашивает, он ведь и сам не верит, что услышал такое, что сказал такое. Ему казалось, что в его возрасте поздно надеяться хоть на что-то. Поздно верить в чувства и какое-то возможное будущее.

Он же не ребенок давно.

Даже не подросток.

Но надеется. Верит.

Гэвин не замечает, в какой момент они оказываются лицом к лицу, когда губы Ричарда оказываются так близко, и когда поцелуи становятся так необходимы, что невозможно прервать их даже для того, чтобы хотя бы смотреть под ноги, когда они идут куда-то. Не в гостиную, не в гостевую комнату - Рид даже в темноте и наощупь уже может различить каждую деталь этой квартиры, в которой он провел не так уж много и времени. Достаточно, чтобы запомнить все, достаточно, чтобы привнести в нее хаос.

До спальни они добираются дольше, чем это занимает обычно времени - но им и некуда торопиться. Гэвин усмехается беззвучно в чужие губы, когда под коленями оказывается край уже знакомой кровати, когда слышит шепот столь тихий, что можно подумать, что его и не было вовсе. Но в тишине квартиры даже такой тихий голос оглушает словно, и Рид обнимает Ричарда, сжимает в пальцах и без того уже смятую за долгий путь сюда ткань на спине.

- Прости, что уехал.

Гэвин не может не извиниться, когда садится на кровать, когда ложится следом на спину, подтягиваясь к подушкам - и только дыхание сбивается от поцелуя, от колкой боли в ушибах и ссадинах. Рид знает, что виноват в собственных травмах целиком и полностью самостоятельно. Вообще во всем случившемся виноват, поскольку слишком вспыльчив, слишком не подумал в тот момент, когда собирал вещи и уезжал отсюда, головой.

Даже и вспомнить не может уже, что именно стало катализатором.

Спусковым крючком.

Да и так ли важно это сейчас?

Прохладный воздух квартиры пытается охладить как всегда горячую кожу, оставшуюся без прикрытия одежды, касается ссадин и синяков, что видны даже при плохом освещении - темные пятна на загорелой коже. Ричард касается губами этой кожи так осторожно, что Гэвин и не чувствует почти боли, только прикосновения будто обжигают - совсем не такие, как раньше.

Но такие же честные.

Такие же нужные.

Тишину разрывает вопросом так неожиданно, что Рид замирает удивленно - напряженно. Он ведь и сам задается этим вопросом - подобным - с того самого момента, как Ричард зашел в исповедальню. Чем неправильный пастор, херовый священник, мог заинтересовать такого человека. Штанами узкими да задом неплохим? Гэвин сомневается в этом - или хочет сомневаться, хотя и знает, что ничего больше хорошего и нет в нем.

Как ни старается он быть лучше - не получается.

Он все еще слишком остается собой.

И Рид боится услышать то, что надумалось, вслух именно от Ричарда. Боится услышать подтверждение того, что не за что его любить на самом деле  - и не было никогда ничего в херовом священнике, кроме тех самых штанов узких да голоса хрипловатого. Поэтому Гэвин молчит напряженно, хотя прикосновения теплых губ, кончиков пальцев, будто разубеждают его в этом.

Гэвина чужое мнение никогда не волновало.

До этого момента.

Он слушает голос Ричарда внимательно, только дышит чуть чаще, отзываясь на прикосновения мягкие и теплые. Никто никогда не касался его так, с нежностью ощутимой, с чувствами настоящими. Может, Гэвин лишь обманывается, хочет обманываться, и нет в этих прикосновениях к каждому шраму ничего. Ни нежности этой, ни чувств - ничего нет.

Но в это просто не верится.

Ричард слишком честен для такого.

Рид не удерживается от усмешки беззвучной - это же действительно забавно. Что его помощь заметил и оценил лишь человек, который и в деревне-то бывал раз в неделю. А те, кому эта помощь предназначалась - не оценили. Бывший пастор до сих пор словно слышит их крики и обвинения, злые, несправедливые. И ему плевать - на самом деле плевать - да и не ждал он благодарности никакой, и все же…

Это забавно.

И тянет в груди странно - Гэвин и не думал, что Ричард замечал его на самом деле. Что не просто отсиживал положенное на чертовых неправильных проповедях. Не думал, что дело было все-таки не только в проклятых узких штанах, не только в богохульных разговорах в исповедальне. Не только в физическом притяжении, от которого между ними словно сам воздух плавился, и за которое им теперь в Аду гореть придется.

Он вообще не думал ни о чем.

Знал, что нет в нем ничего, о чем стоило бы думать.

Гэвин молчит, не перебивает, не отстраняется и тем более не отталкивает Ричарда. Только выдыхает шумно, когда тот садится верхом, когда ловит одну руку Рида, притягивает к себе. Вторую бывший пастор опускает на чужое бедро, сжимает осторожно прямо сквозь грубую ткань брюк - полицейский все еще в одежде полностью, хотя та и кажется чертовски лишней.

Избавиться бы от нее.

И Гэвин не может не думать, что все это - незаслуженно. Голос Ричарда, прикосновения губ к ладони столь чувственные, что ему кажется, что он задохнется прямо сейчас. Но руку Рид не выдирает из теплых пальцев, даже не задумывается об этом - лишь напрягается машинально, задерживает дыхание, не замечая этого. Вздыхает шумно только тогда, когда в груди начинает колоть от нехватки кислорода - и от странного болезненного тепла, что ворочается там, разливается по венам от поцелуев, от ощущения горячего дыхания на коже.

Он все еще молчит.

Только усмехается коротко, подавляя в себе желание провести пальцами по шраму на носу - да, дыхание у него бывало громким из-за перебитого в старой драке носа. Только кладет освобожденную руку на второе бедро Ричарда, ведет ладонями выше, заводит их за спину, забираясь под мягкую ткань, касаясь горячей кожи на пояснице.

Он точно знает - не захочет он уйти.

Не от этого человека, не от этих прикосновений, слов и голоса, что бередит что-то в груди, чего, как Гэвин думал, там и не было уже давно. Не от человека, который вызывает столь однозначные чувства - не только физическое влечение. Рид знает, что не смог бы сказать также, за что он полюбил Ричарда - в конце концов, несмотря на профессию, он не был мастер подбирать слова, выбирать выражения, и уж тем более не умел выражать свои чувства.

У него и чувств-то раньше не было.

Никаких, кроме злости привычной.

Гэвин хмурится, но молчит, не спорит. Смотрит прямо в глаза Ричарда, не отворачиваясь. Он понимает, о чем тот говорит - в конце концов, они оба уже взрослые люди, и кто знает, как повернется их жизнь дальше? Чем закончится все это неожиданное, нежданное и такое непривычное? Они ведь, по сути, даже и не знают друг друга толком, хотя Риду и кажется, словно он нашел родственную душу, на что и надеяться не смел никогда.

Верить не смел.

- Я не собираюсь больше уходить, - все же говорит негромко, хрипло, когда поднимается ладонями выше, останавливается на острых лопатках, бесцеремонно задирая ткань чертовой кофты, - Но обещаю не уходить молча.

Усмехается беззвучно, невесело, убирая одну руку со спины Ричарда, чтобы прикоснуться к щеке, погладить осторожно, почти нежно. Запустить пальцы в волосы, притягивая к себе, приподнимаясь немного, чтобы поцеловать - уверенно, настойчиво и упрямо. Не давая отстраниться сразу, прикусывая нижнюю губу легко, прежде чем все же отпустить, заглянуть в глаза серьезно, несмотря на легкую ухмылку, едва заметную.

- Я далеко не подарок, Ричард, - голос все такой же негромкий, словно Гэвин боится спугнуть хрупкий момент, разрушить, разбить, - и характер у меня дерьмо - думаю, ты и так это заметил.

Рид просто хочет, чтобы между ними не осталось неясности.

Убедиться, что Ричард понимает, с кем связался.

- Если сможешь вытерпеть меня, - усмешка на губах горькая, невеселая, словно в ожидании отказа, - я останусь здесь. С тобой.

Гэвин дает последний шанс отступить.

Ричарду - не себе.

Для себя он уже все решил.

Он остается.
[sign]https://i.imgur.com/Lhf3feO.png https://i.imgur.com/fbm95Uv.png https://i.imgur.com/3mhrDjJ.png https://i.imgur.com/wRQRsKS.png https://i.imgur.com/Vr5kuLg.png
tiger on the prowl east of Eden
[/sign][icon]https://i.imgur.com/keAsdY2.png[/icon][lz]<center><b><a href="ссылка" class="link3";>Гэвин Рид</a></b> <sup>36</sup><br>God bless us everyone, <br>We're a <a href="http://unirole.rusff.ru/profile.php?id=1965" class="link4"><b>broken</b></a> people living under loaded gun.<br><center>[/lz]

+1

45

У него есть внутри что-то, что обращается животным, что смотрит внимательно, дёргая угловатыми ушами, что тыкается мысленно носом в тёплую ладонь, должную даровать прощение и нести святость покаяниями. Только их покаяния едва ли напоминали хоть что-то близкое к церковному, так извращать подобные ритуалы было подобно попытке дождаться сожжения на костре. Злого, полного ненависти и, конечно, заслуженного, за нарушение всех возможных правил в этой несчастной религии, что так любила наряжать мужчин в чёрные узкие одежды и заставлять тех вещать о сдержанности и целомудрии. Кто вообще придумал, что можно так поступить с Гэвином? Что это будет работать? Глядя на него вообще можно было воспринимать слова о целомудрии серьёзно? Особенно учитывая его манеру подачи.

Слушая то, что ему говорят, как звучит каждое слово, Рик не перебивает. Не спешит разубедить, не торопится оправдать. Потому что знает, что будет непросто. Им обоим. Они уже прожили большую часть жизни в одиночестве, успели отстроить привычки, которые ничто теперь бы уже не поменяло. Никакие уговоры или угрозы. С этим нужно научиться жить, принимать. И то, что воздух квартиры пропитается сигаретным дымом куда сильнее, и хаос этот лёгкий, что добавляет тихому помещению жизни. Нужно будет привыкать работать и жить в рутине, в общей рутине, и в ходе этого всего – не потерять что-то такое горячее, тонкое. Родившееся совсем внезапно. И, может быть, даже не к месту, и не ко времени.

Только и отпускать это чувство Ричард уже точно не готов. Не сможет. Попытался, уверенно задавил работой, забил голову от и до чем-то ещё, так, чтобы на сон оставалось меньше времени. Но всё равно не получилось. Потому более пытаться и не собирается.

Пусть это плохо кончится, но он будет до конца честен и с собой, и с Ридом.

- Я не буду тебя терпеть, - говорит легко, наклоняясь плавно обратно за поцелуем, коротким совсем и простым, серым даже, - Я полюбил тебя таким, Гэвин. И я понимаю, и знаю, что иногда это будет непросто.

Упираясь руками по обе стороны от головы Рида, он наклоняет голову к плечу, прикрывает немного глаза, смотря с какой-то неестественной, незнакомой для него мягкостью. Потому что неоткуда такой было рождаться, неоткуда быть в целом. Она режет его спокойное лицо морщинками полуулыбки, что остаются в уголках глаз и губ. Нарушает привычный вид. Ему на лоб падает несколько прядей, и на какой-то миг он самому себе кажется моложе лет на десять. Ещё неопытный, но уже полицейский, с ещё не остановившимися попытками найти себе место, человека, с которым рядом сможет говорить, что он дома.

Нашёл.

- Тебе тоже будет трудно со мной. Но может быть вместе будет проще?

Ему хочется верить в это. В то, что это не оборвётся слишком быстро. Не растворится так скоропостижно, что у него не будет шанса распробовать. Понять, что это ощущение нужности не приснилось ему, что кто-то увидел в нём то живое, что всегда было, что рвалось, но не было слишком ярко. Ему с этим, наверное, просто не повезло. С эмоциями. В то время, как Гэвин был ярким, пестрил красками сочными, насыщенными, сам он состоял в основном из оттенков чёрных, серых или белых. Их тоже было много, разделявшихся по градиенту и градации, но… всё же никой очевидной цветности и экспрессии. У той было очень локальное выражение. Напоминающее спокойную ярость, не больше.

Опускаясь ещё ниже на согнутых руках, он целует так, как никого и никогда не целовал. Закрывает глаза, пытаясь выложить всё, что сможет. Хоть что-то. Хоть как-то окрасить свои действия достаточно, из последних моральных сил давая этому оттеночные границы. Ему будто необходимо продемонстрировать весь возможных спектр, и оттого Ричард не спешит, не обращает во что-то горячее, растягивая удовольствие.

Всё, что ему нужно – чтобы Гэвин остался рядом как можно дольше. Чтобы успеть рассказать ему в действиях, как тот нужен. Чтобы больше у бывшего пастора не было мнения, будто он может сбежать и оказаться просто забытым. Пусть знает, что это не так. Что у кого-то внутри всегда будет к нему что-то, горячее и больное, острыми краями повреждающее стенки изнутри. Это не пройдёт, скорее всего будет тлеть болезненно всегда, даже когда всё закончится.

Но Кольт не думает об этом. Не сейчас. Ему трудно жить сегодняшним днём, привыкшему к планированию, к обзору перспектив, но в этот момент он старается. Старается просто думать о каждом пойманном вдохе, о звуке голоса, о том, как жар разливается по телу, принося что-то с собой другое. Что-то более чувственное, чем было до этого.

Легко двинув бёдрами, он усмехается в поцелуй, углубляя его, чувствуя, как это плотное давление действует на них обоих. Ему действительно думается, что ширинки придумали вовсе не для удобства, а с целью пытать людей.

Поцелуй становится более влажным, когда Рик углубляет его, когда опускается ниже, ложась всем предплечьем на кровать. Даже через водолазку ощущает жар, исходящий от чужой кожи, улавливает напряжение мышц пресса, будто то отдаётся ему также, ощущается им – также.

Отрывается он уже резче, облизываясь торопливо, выпрямляясь, стаскивая с себя кофту, ероша этим себе волосы, но не отрывая поддёрнутого лёгкой пеленой взгляда от Рида. Наблюдая за тем, как у того вздымается грудь, как приоткрыт рот, как тот смотрит в ответ. И впервые в жизни ощущает, что действительно должен быть тут. От солнечного сплетения вниз ползёт тепло, смывая боль и горечь, возникающую от мысли, что это закончится. Что останется воспоминанием, которое нельзя будет вернуть.

Это всё будет потом. Пусть хоть на один день всё отложится и подождёт весь мир.

- Скажи мне, Гэвин, - он проводит ладонью с нажимом от шеи вниз, пальцами надавливая сильнее, чем ладонью, но обходя с осторожностью ссадины и синяки, - Чего ты хочешь?

Дразнит сознательно, ухмыляется богохульно, с уверенностью двинув бёдрами так, чтобы даже через жёсткую ткань штанов ощущалось напряжение, чтобы эта болезненность возбуждения была для них общей, единой. И это что-то не похожее на то, что уже было. Это что-то другое, более жадное, наделённое чем-то трогательным. То чувство, с которым он наклоняется снова, упираясь одной рукой в матрац, а второй невесомо ведя пальцами по изгибу шеи. Он по-волчьи широко проводит языком по противоположному изгибу, от основания до самой линии челюсти. Его рука ложится на шею, сжимает её слегка, пока он ведёт кончиком носа от щеки к скуле, к виску, прикрыв глаза.

- Ты ведь больше не связан с богом.

Усмешка у него почти тёмная, но не злая, а поддёрнутая чем-то дьявольским, таящимся между приличием и хладнокровием, будто то лишь ждало своего часа, своего человека, которому можно будет показать, даже если и с опаской.

- И можешь получить всё.

Он шепчет на ухо, почти играя в искусителя, прикусывает зубами хрящик несильно, но ощутимо. Целуя в уголок рта, сжимает руку на шее более настойчиво, но всё ещё соизмеряя, не вызывая недостатка кислорода, давая лишь ощущение давления, властного намёка на жажду то ли присвоить, то ли утащить с собой в преисподнюю.

- Я сделаю что угодно, - усмехается хрипло, полупьяно, смотря потемневшим почти до ледяного-синего взглядом, - Так покайтесь, пастор, чего вы жаждете столь сильно, что снятие сана для вас – облегчение?

Чтобы снять с них обоих штаны приходится отпустить и слезть, и даже его кожу словно холодит от отсутствия какого-то ставшим знакомым тепла. Но с этим просто разобраться. Отложить всё в сторону непривычно небрежно, оставшись один на один только. Не за чем спрятаться, дрожь лёгкую не скрыть за случайным движением и плотной тканью.

Трезво оценивая то, что Рид всё ещё не в лучшем состоянии, что того наверняка будут тревожить абсолютно все синяки и ссадины, Ричард старается оказывать на них минимальное давление и вообще, держится аккуратности, несмотря на все свои пожелания и действия, порой граничащие с грубостью. За подобное ему наверняка кто-нибудь уже бы дал по рукам.

Но не Гэвин. И о ком-то ещё с ним думать неуместно, мерзко, оттого Рик и не думает. Когда тянет на себя, сам ложась на спину, когда обнимает так, чтобы кожа к коже, чтобы горячо и тесно, и можно было опустить руку ниже, протолкнув между телами. Обхватить немного грубее нужного, но так, чтобы ощущалось ярче, чтобы движения хоть и лёгкие, но давали разряд по телу. Несмотря на то, что двигать рукой насухую тяжело, он старается быть аккуратным, не причиняя им обоим лишних неприятных ощущений, не торопясь разгоняться, собирая ладонью естественную смазку.

- Тшш, не так быстро, у тебя не настолько всё зажило, - останавливает свободной рукой уверенно, когда чувствует какое-то лишнее торопливое движение, но всё же усмехается, убирая руки, поднимаясь на локтях и целуя мягко, коротко, прикусывая губу почти нежно, - А я не смогу сдержаться, если ты будешь настаивать.

[nick]Richard[/nick][status]sin in bones[/status][icon]https://i.imgur.com/YlF35Q6.png[/icon][sign]https://i.imgur.com/DGQ5J66.png https://i.imgur.com/GVigJCw.png https://i.imgur.com/X4nRNej.png https://i.imgur.com/aCvHoK3.png https://i.imgur.com/VCM7P6Y.png
I will never break the silence.
[/sign][lz]<center><b>Ричард</b> <sup>35</sup><br>I can be indifferent the <a href="http://unirole.rusff.ru/profile.php?id=1779" class="link4"><b>blame</b></a> is always shifted from the start.<br><center>[/lz]

+1

46

Гэвин все еще ждет отказа. Ждет того, что Ричард все же передумает. Этот человек мог быть хладнокровным, мог держать себя в руках даже в весьма двусмысленном положении, оставаясь на самой грани. И мог бы сейчас все же взять себя в руки, осознать, что все происходящее - просто ошибка двух людей, которые решили, что могут разбить свое одиночество, что могут остаться вместе, несмотря ни на что. Несмотря на характеры тяжелые - у них обоих, несмотря на разницу в воспитании, в работе, в привычках.

Хотя, может, не такие уж они и разные?

Может, все-таки есть шанс…

Гэвин смотрит снизу вверх в голубые глаза, щурится слегка - слишком темно, но даже так можно многое увидеть в отблеске, в расширенных зрачках, почти скрывших собой светлую радужку. Рид многое уже видел в глазах - и желание, что сжигает дотла, плавит так, что весь кислород в легких выгорает, заставляя дышать чаще, глотать воздух жадно в попытках погасить это пламя в груди, но лишь разжигая его еще больше. Видел он и ледяную ярость, от которой вымораживало все внутренности, а сердце словно переставало стучать на короткие секунды, прежде чем упрямо продолжить свой бег - и бывший пастор не сомневался, что эта ярость могла до усрачки напугать любого преступника.

Гэвин не боялся.

В его груди замер другой страх, боязнь увидеть в этих глазах не злость и не ярость, а - равнодушие. Разочарование. Сомнение в словах собственных, желание все прекратить. И Рид ждет этого взгляда, ждет этих слов - что Ричард просто возьмет сейчас остановит это все. Натянет на лицо спокойную маску, которой так легко обмануться, и скажет не менее спокойным голосом о том, что это ошибка, и что он оплатит бывшему священнику такси и гостиницу, либо подвезет обратно “домой”.

Но ничего из этого не происходит.

Ричард не говорит никаких глупостей, не пытается переубедить Гэвина в его словах - и если бы он попытался бы это сделать, то уже сам Рид просто встал бы сейчас с этой кровати, оделся и ушел. Не оглядываясь, не задерживаясь. Потому что это было бы вранье - никому из них ненужное, непонятное. Они оба - взрослые люди, которые слишком долго прожили в одиночестве, и оба имели свои привычки, свои острые углы характеров, свои проблемы.

Им будет действительно трудно.

И они оба это понимают.

Взгляд Ричарда мягкий, в уголках глаз и губ затаилась легкая улыбка, на которую даже Гэвин не может не ответить, хотя и был убежден, что улыбаться он разучился. Но уголки губ будто сами собой приподнимаются, а взгляд смягчается - и даже мышцы расслабляются, словно до этого бывший пастор ожидал удара, и вовсе не обязательно физического. Он отвечает на короткий поцелуй, коротко тянется следом, чтобы продлить это мгновение, улыбается в чужие губы едва заметно, прежде чем снова упасть на подушку - чтобы лучше было видно глаза Ричарда, его лицо.

- Думаю, мы сможем не убить друг друга.

Гэвин понимает слишком хорошо, что все это вряд ли продлится долго. Слишком долго они оба были одни, слишком много у них обоих было привычек, наверняка неприемлемых друг для друга. Рид уже заметил за время своей жизни здесь тягу Ричарда к порядку и педантичности - у него все стояло и лежало на своих местах, тогда как сам бывший пастор бывал буквально воплощением хаоса, разбрасывая вещи, оставляя их не на тех местах. И если дома с этим проблем не было, здесь все же - чужая квартира. И курил он тоже больше, чем полицейский, и ругался громче и больше…

Вряд ли они оба долго смогут выдержать друг друга.

Но может, он ошибается?

И так хочется в это поверить.

Но сейчас Гэвин не хочет и не думает об этом. Какая разница, что будет завтра, через неделю, через месяц или позже, если сейчас и здесь есть Ричард, его теплая кожа под ладонями, которые бывший пастор запустил под чертову водолазку. Его губы почти горячие на губах, и поцелуй столь чувственный, какого у Рида, пожалуй, никогда не было. И он отвечает - настойчиво, уверенно, даже более эмоционально, чем до этого. Касается пальцами щеки Кольта, зарывается в волосы, чуть сжимая мягкие пряди, не давая отстраниться, не желая отпускать.

Ни сейчас - ни когда-либо.

Даже если это глупо с его стороны.

Гэвин выдыхает шумно прямо в губы, в чужую ухмылку, и сам усмехается в ответ, ощутив движение чужих бедер. Одежда на Ричарде кажется совершенно ненужной и лишней, а кислорода словно не хватает, но и мысли не возникает прервать поцелуй, отстраниться - наоборот, этот поцелуй становится лишь глубже, увереннее, и - нужнее.

И Рид до сих пор не знает, что именно заставило сегодня Кольта срочно сорваться из города в ту проклятую деревню, чтобы забрать пастора на глазах у прихожан, даже не спрашивая его мнения. Он не знает, что стало катализатором для этого человека, обычно такого невозмутимого и не совершающего необдуманных поступков - если не считать, конечно, осквернение церкви совершенно беззастенчивое и бессовестное, и склонение священнослужителя к греху, пусть тот и не сопротивлялся этому вовсе. И Гэвин, может, спросил бы - почему именно сегодня Ричард бросил все свои дела, работу, и рванул вытаскивать пастора из той задницы, в которую тот сам себя загнал, - но он не спрашивает.

Какая разница, на самом деле?

Разжимает пальцы Рид неохотно, отпуская Ричарда, позволяя ему выпрямиться. Не отводит внимательного взгляда, чуть затуманенного неприкрытым желанием большего, от чужих движений, от оголившейся светлой кожи, от взгляда светлых глаз. Гэвин ухмыляется едва заметно, даже не пытаясь скрывать свои мысли и желания, не пытаясь выровнять сбившееся дыхание, не пытаясь отводить взгляд или пытаться притвориться, что все происходящее совсем не отличается от того, что было между ними раньше.

Ему кажется сейчас, что дело не только в физическом желании.

Далеко не в нем.

Голос Ричарда, движение теплых пальцев - сильное, ощутимое, но при этом столь осторожное, что темные синяки и ссадины не реагируют болью, и Гэвин даже не вспоминает о них, не думает. Он вообще ни о чем не думает, когда слышит этот голос таким, когда видит этот потемневший взгляд, что является отражением его собственным. Рид лишь усмехается хрипло, вздыхая шумно и глубоко, заглушая шорох жесткой ткани чужих джинсов - ему мало этих движений, этих прикосновений, и он проводит ладонями по бедрам Ричарда ощутимо, прямо по этой проклятой ткани, поднимается выше, касаясь горячей кожи на пояснице, чуть сжимает пальцы на боках.

Ухмылка Ричарда, прикосновения горячих пальцев, языка - этого слишком мало и чертовски много. Гэвин выдыхает шумно, ощущая давление на шею - оно слишком слабое, чтобы перекрыть доступ к кислороду, но дыхание все равно перехватывает, вырывает шумный выдох. Рид прикрывает глаза, усмехаясь откровенно, просто слушая - наслаждаясь - знакомым голосом, хрипловатым сейчас, негромким.

Чего он хочет, да?

Это слишком очевидно.

Шепот на ухо обжигает и кажется громче, чем пение гребаного церковного хора. И приятнее, определенно. Гэвин не сдерживает усмешки, когда думает об этом - богохульные мысли, за которые он и раньше-то не переживал, а теперь и вовсе может не думать о “наказании” за это самое богохульство. Он больше не священник, не пастор, хотя, может, если бы Ричард этим голосом шептал ему о Боге вот так, то Рид даже поверил бы в это.

Если бы расслышал хоть слово за шумом крови в ушах, за собственным сбитым дыханием, за желанием почти болезненным. Гэвин смотрит прямо в глаза Ричарда, ощущает усилившееся давление на шею, но у него и мысли не возникает сбросить чужую руку, оттолкнуть этого человека от себя. Он ловит себя на мысли, что не шевельнулся бы, даже если бы Ричард сейчас обеими руками сдавил бы его шею, пережал бы сонную артерию и давил бы до тех пор, пока сбитое дыхание не остановится, пока не пропадет жизнь из серо-зеленых глаз. Просто потому, что Рид готов пойти за этим взглядом, за голосом и дыханием, за ощущением тепла и поцелуев, даже в гребаный Ад, если бы тот вообще существовал.

Впрочем, пока что это не нужно.

- Я уже не пастор, - его собственный голос хриплый сейчас, негромкий, а взгляд - затуманенный желанием, - Но тебе я покаюсь, - усмехается откровенно, касаясь руки, что сжимает его шею, но не отталкивая - проводя пальцами по теплым пальцам, по запястью и выше, к локтю и плечу, замирая ладонью на чужой щеке, - Тебя я жажду и хочу. Всего тебя, - смешок хриплый отражается весельем и голодом во взгляде, - Я слишком грешен для священника.

А ведь до встречи с Ричардом он и подумать не мог о подобном.

Бросить церковь и просто жить.

Желать, хотеть. Касаться осторожно и сильно, обнимать нетерпеливо, едва дождавшись, когда одежда окажется небрежно отброшена в сторону, помогая этому. Прижиматься тесно, игнорируя неприятные ощущения и даже боль в свежих и подживших синяках и ссадинах - это все слишком не важно сейчас. Гэвин о них не думает совсем, когда оказывается сверху, когда чувствует собственной горячей кожей кожу Ричарда, его руки, его пальцы, его дыхание и, кажется, даже сердцебиение - такое же учащенное, как и у него самого.

И выдохи выходят хриплыми, шумными.

Несдержанными.

- Блять.

Ушибленное плечо простреливает болью, когда Гэвин напрягает его, опираясь на руку сильнее, чтобы вторую положить на шею Ричарда, провести пальцами выше, наклониться к мягким губам, отбирая поцелуем и у себя, и у него столь нужный кислород. Мало, слишком мало - хочется больше, сильнее, быстрее. Рид всегда был слишком жадным для священника, слишком нетерпеливым, но все же отстраняется немного, повинуясь руке Кольта, замирает, глядя в его глаза, ухмыляясь в короткий поцелуй несдержанно.

- Не настолько?

Гэвин щурит глаза насмешливо, склоняется ниже, чтобы поцеловать мягко, но настойчиво, чтобы мазнуть губами по щеке и замереть, едва касаясь уха Ричарда. Говорит негромко, на грани шепота, хриплым и низким от возбуждения голосом - прекрасно осознавая, как этот голос сейчас у него звучит.

- Дыра в боку зажила, - опускает руку, чтобы поймать ладонь Ричарда, прижать к чуть воспаленному яркому свежему шраму совсем рядом со свежей ссадиной, - А остальное - лишь царапины, - усмехается хрипло, утыкаясь носом в висок, вдыхая знакомый и такой нужный запах, - Мы можем подождать, пока они полностью заживут, ведь терпение - добродетель, но... - отстраняется, чтобы заглянуть в голубые глаза, облизнуться коротко, коснувшись кончиком языка мелкой ссадины на нижней губе, - я слишком грешен для священника.
[sign]https://i.imgur.com/Lhf3feO.png https://i.imgur.com/fbm95Uv.png https://i.imgur.com/3mhrDjJ.png https://i.imgur.com/wRQRsKS.png https://i.imgur.com/Vr5kuLg.png
tiger on the prowl east of Eden
[/sign][icon]https://i.imgur.com/keAsdY2.png[/icon][lz]<center><b><a href="ссылка" class="link3";>Гэвин Рид</a></b> <sup>36</sup><br>God bless us everyone, <br>We're a <a href="http://unirole.rusff.ru/profile.php?id=1965" class="link4"><b>broken</b></a> people living under loaded gun.<br><center>[/lz]

Отредактировано Gavin Reed (2019-07-16 09:54:27)

0


Вы здесь » uniROLE » uniALTER » sinful prayer


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2019 «QuadroSystems» LLC