о проекте персонажи и фандомы гостевая акции картотека твинков книга жертв банк деятельность форума
tony
связь @Luciuse
основатель и хранитель великого юнипогреба, если ищете хороший виски за недорого и не больно, то вы по адресу.
• hope
связь https://vk.com/id446484929
Пророчица логики и системы, вселяющая в неокрепшие умы здравый смысл под пару бокалов красного сухого.
• renji
связь лс
Электровеник, сияющий шевелюрой в каждой теме быстрее, чем вы успеете подумать о том, чтобы туда написать.
• boromir
связь лс
алкогольный пророк в латных доспехах с широкой душой и тяжелой рукой. время от времени грабит юнипогреб, но это не точно.
• byakuya
связь лс
капитан, нет не очевидность, но назидательный взгляд и тяжелый банкай, потому порядок должен быть в администрации.

автор недели //TAURIEL
Равноценный обмен она понимала иначе чем алхимики, пусть очень схоже. Для нее он звучал иначе — на каждое действие есть свое противодействие. Вот что для нее значил этот обмен. У любого решения есть свои последствия, есть свои слабые и сильные стороны. Выбирая что-то одно, ты теряешь другое, и должен смириться со своим выбором, принять его и идти дальше, помня о нем, но не останавливаясь, приняв его...Читать

эпизод недели //WRONG DESIRES
Кто сказал, что мстительная душа, которая и родилась-то только для того, чтобы сжечь Францию (не получилось, но получится ещё — временных линий слишком много, чтобы отчаиваться), должна обладать терпением святой, с которой её по какому-то недоразумению связывают? Кто сказал, что она обязана проникнуться любовью к тому, благодаря кому она здесь? Когда её воплощали в мирах, Жанна всегда вела себя, как дикая кошка — выпускала когти при попытке к ней прикоснуться, но упрямо следовала...Читать

Cora Hale: Я уже очень давно должна была написать отзыв к проекту, потому что порывы были, но не хватало какого-то пинка. Но думаю, никто из администрации не удивится, потому что к моей тенденции все задерживать, но при этом не быть в должниках все уже достаточно привыкли)) Хотелось бы начать с очень лояльных правил для тех, кто не может играть со скоростью света. Для меня это крайне важно, потому что за работой и прочим реалом я просто не могу физически отписать пост раз в три дня, а то и того короче. С вас потребуют только один игровой пост в месяц и постоянно обновлять всех ваших персонажей, чтобы они были активными профилями. Резонно? Выполнимо? Это позволило мне играть от трех персонажей, так что вполне. Также вас никто никогда не ограничит в ваших желаниях, если вы хотите иметь несколько персонажей хоть с порога. Ваша задача проста — выполнять перечисленные сверху условия. Да, в один момент было введено ограничение для тех, кто не выполняет своих обещаний, но… это ведь логично? Никто не любит, когда тебе пообещали и не сделали. Зачем тогда обещать. Вас обеспечат игрой. Нет своего каста? Не беда, вас утащат в межфандом или альт, а потом обязательно и кастом обзаведетесь. Когда я только пришла, мне приглянулась легкая атмосфера и дружелюбие. Я смогла найти соигроков и вообще людей, которые мне импонируют. И я готова признаться и подчеркнуть, что да — это не все, кто населяет форум. Это естественно. Этот форум обильно населен, как матушка Россия, многонационален и многоконфессионален. Конечно, не может быть так, чтобы все друг другу нравились. Логично? Логично. Но я действительно, очень люблю многих ребят с этой ролевой, они прекрасны. Администрацией лично я удовлетворена полностью. Тут всегда есть какой-нибудь конкурс или марафон, в котором можно принять участие. Они стараются реагировать на все возникающие трудности и проблемы, всегда выслушают ваши претензии и постараются принять решение, честное, и которое устроит всех. Они не всегда могут предугадать реакции некоторых игроков, но надо учесть, что люди не экстрасенсы. Я лично не увидела ни одного правила, существующего или введенного, которое бы были не логичны и не обоснованы, кто-то мог увидеть иначе. Я всегда воспринимала ролевую как дом. А у каждого дома есть хозяева, которые устанавливают свои правила в пределах своей вотчины. Это естественно и понятно. В чужом доме мы всего лишь гости, и как бы гостеприимны не были хозяева, она могут и должны настаивать на том, чтобы в их доме было уютно в их понимании этого слова «уют». А это понятие одинаково не для всех, поэтому, если мне не понравилось у кого-то в гостях, я просто больше не приду в эти гости)) В этих гостях мне захотелось остаться, сюда я привела своих друзей, которых приняли так же тепло, как и меня, никак не разграничивая с другими игроками, что возможно были на форуме дольше. Я встретила в этих гостях людей, которые стали моими друзьями. Что можно еще хотеть от проекта? Думаю, ничего. Так, что как водится на юни — накатим за его здоровье!

Hinamori Momo: Итак, я живу на Юни уже год. Может, больше, может, меньше — не суть. Просто мне хочется в который раз сказать, что этот форум стал для меня домом в первые же дни регистрации, и ничего не изменилось. На Юни действительно хочется заходить, хочется активничать там, вдохновляться играми и соигроками, брать твинков и наслаждаться жизнью. На Юни царит очень дружелюбная и приятная атмосфера, все люди там — добрые, все готовы общаться и играть, все — интересные и хорошие игроки, однако я не могу сказать, что на Юни собралась компания в том смысле, что других в нее не пускают. Согласитесь, бывает такое, когда сбивается основной костяк игроков и в этот коллектив трудно влиться новичку. На Юни этого нет! Вот правда, новенькие игроки легко смогут вписаться в компанию старожилов — вам тут и кофеньяка нальют, и пирожками угостят, и в игру затащат с порога. Отдельно хочу отметить работу администрации, которая действительно заботится об игроках и удобстве их обитания на форуме — я еще ни разу не встречала такой дружный, добрый, теплый и ответственный коллектив АМС, за что им огромная благодарность. За этот год я ни разу не усомнилась в том, что Юнирол — мой любимый форум среди всех остальных. Я рада, что стала частью этого чудесного места и знаю, что меня, как и всех остальных, там любят и ждут. "Дом никогда не бросает тех, кто взял и однажды поверил в Дом".

Ukitake Jushiro: Привет! Пришел я не так уж давно... месяца два назад где-то. Сам забыл, представляете? Заигрался. Да, тут легко заиграться, заобщаться и прочее... утонуть. Когда пришел, в касте было полтора землекопа, и откуда кто взялся только! Это здорово. Спасибо Хинамори-кун, что притащила меня сюда. Пришел любопытства ради, но остался. Сюжет для игры находится сам собой, повод для общения — тоже. Именно здесь я смог воплотить все свои фантазии, которые хотел, но было негде. И это было чудесно! За весь форум отвечать не буду, я окопался в своем касте и межфандомная развлекуха проходит мимо (наверное, зря), но я и так здесь целыми днями — ну интересно же! Вот где азарт подстегивается под самое некуда, а я человек азартный, мне только повод дай. У всех тут простыни отзывов, я так не умею. Да, о простынях. Текстовых (ржет в кулак) Именно здесь я побил свой собственный рекорд и выдал пост на 5000 знаков. И вообще разучился писать посты меньше 3000 знаков, хотя раньше играл малыми формами. Так что стимулирует. К слову, когда соигрок не подстраивается под твои малые формы и пишет простыни, ты начинаешь подстраиваться сам и учишься. Это же здорово, да? Короче, здесь уютно, приятно и можно попробовать выплеснуть игру за пределы привычного мне Блича, и для этого не нужно десять форумов по каждому фандому, все есть здесь. Надо только придумать, что играть. Или просто сказать, что хочешь — и тебе придумают. Еще один момент. Я не электровеник, и мне приходится всем это сообщать или играть с теми, с кем совпадаем по ритму, но здесь я еще не услышал ни одного упрека, что медленно играю. Благо вдохновляет и тут я сам как электровеник... временами, ага. Короче, это удобно и приятно — держать свой темп и знать, что тебе не скажут ничего неприятного, не будут подгонять и нервировать. В общем, ребят, успехов вам, а я пошел посты писать:)

Lara Croft: Я не умею писать большие отзывы и рецензии, каюсь, грешен. Но поделиться своими впечатлениями и эмоциями от этого проекта все же хотелось бы, скорее даже для себя, чем для кого-то. Это замечательный форум. Почему? Потому что он вернул меня обратно к ролевой жизни, куда я уже и не надеялась было вернуться никогда. На самом деле до Юни у меня все было сложно — то ли мне, как плохому танцору, все время казалось что форумы были какие-то не такие, то соигроки оказывались факапщиками, то ли я сам нигде не мог свою задницу пристроить ровно, потому что в ней торчало шило размером со шпиль Эмпайр-Стейт-Билдинг. Но после перерыва почти в год, когда я ограничился лишь написанием анкет и ливанием с форумов, попасть на Юни было просто чудом. Почему? А черт его знает, с первого взгляда все казалось таким же, как на других кроссоверах до этого, коих я сменила… по-моему, все, что есть в рунете. Все дело в людях. Скажу честно — они разные. Но в этом, наверное, и вся прелесть. Мне повезло найти на проекте человека, который стал моим хорошим другом. Даже двух таких людей, одного вообще в моем городе, так что кто знает — может и тот, кто прочитает мой отзыв, сможет потом найти себе доброго товарища на просторах Юни. Что же касается конкретно форума и что может быть интересно тому, что захочет присоединиться к проекту — форум живучий, развивающийся и очень активный. Народ играет и играет много, и не буду лукавить — сама я пишу в двадцать раз больше постов, чем писала до этого на своей ролевой памяти. Администрация честная, доброжелательная и отзывчивая. Флуд веселый и все, в принципе, относятся друг к другу хорошо без каких-либо подковерных войн. P.S. А нет, все-таки умею в простыни..))

Clara Oswald: Дорогие мои юнироловцы! В первую очередь команда АМС. Хочу в этом отзыве выразить свою огромную благодарность вам! Спасибо за то, что терпите меня, мои странные идеи, бесконечные смены ролей, уходы-приходы. Вы просто чудо! Вы самые терпеливые, понимающие и крутые! Я очень рада тому, что куда бы не заносил меня мой идиотизм, я все ровно возвращаюсь на Юни, потому что, видимо это судьба, и этот форум самый лучший. Не перестаю в этом убеждаться! Путь у вас всегда и все будет на высшем уровне!!! Отдельные приветы фандомам Волчонка и Доктора Кто, конечно же. Вы все чумовые ребята! Обожаю вас!!!

uniROLE

Объявление

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » uniROLE » X-Files » where should I start


where should I start

Сообщений 1 страница 30 из 38

1

http://images.vfl.ru/ii/1538766720/ffadfe0a/23662224.png
Kyoraku Shunsui & Ise Nanao
Может быть, если бы ты сказал мне раньше, это не привело бы ко всем этим последствиям. Но раз ты хочешь пить, не хочешь говорить - делай по-своему, а я сама найду ответы.

http://sf.uploads.ru/AQlGh.png

Отредактировано Ise Nanao (2018-10-05 22:14:08)

+2

2

Сквознячки негромко гуляют над горлышками опустевших баклажек из-под саке – много выпито было нынче, и хачибантай-тайчо вовсе не намерен останавливаться. День перевалил за половину, выпито – изрядно, закуска – пока что не кончилась, а звуки струн кото, доносящиеся из-за перегородок, вплетаются в мелодию ветра по пустым горлышкам. Впору подирижировать им, если бы хотелось шевелиться – но любое движение кажется излишним, кроме отработанного – от баклажки к сакадзуки. Налить – выпить. Повторить.
Клены роняют рыжую листву над увядающим садом, а ярко-голубое осеннее небо кажется невозможно высоким, будто летом. Солнце склоняется к оранжевой крыше барака, светит чуть сбоку, прямо в глаз, и вот для таких-то случаев и пригождается шляпа. Хотя и не только, да-а, - доски террасы негромко скрипят, стоит Кьёраку слегка пошевелиться, слегка сползая спиной по деревянной опоре, и улечься удобней.
Пустая баклажка негромко гремит по камню двора, выпущенная из руки. Мягкая дремота наплывает волнами, вместе с ароматами благовоний – даже глаз скосить в сторону невозможно, да и шляпа уже прикрывает лицо, но он помнит, что за неплотно задвинутой перегородкой-сёдзи дотлевает палочка. Запах особенный – им провожают ушедших, умерших, даже здесь, в Сообществе Душ.
Ни алтаря, ни чего-то привычного – о н а  бы не одобрила, но, с пьяным вздохом усмехается что-то внутри, е й  уже все равно. Саке, подлюка, на мгновение отпускает, и глаза резко распахиваются в переплетение соломин – укол в сердце почти невыносим, стыдом.
А, толку совеститься, - и без того день ото дня оно тянется вслед за Кьёраку, это чувство вины.
«Она не одобрила бы слишком многое», - по кисти задевает холодком. Мечи. Его занпакто, о, - большой палец поглаживает гарду, словно женское плечо. Тати, конечно же – вакидзаси он обычно кладет чуть левее. Но ласки достается и второму мечу – ноготь чуть чиркает по оплетке рукояти, и Кьёраку медленно выдыхает, понимая, что тепло под рукой ему всего-то почудилось. Пьяный он. Да и настроения беседовать со своими леди у него сейчас нет.
Сладковато-пряный запах благовоний снова задевает по обонянию. «Не подходит», - качает Кьёраку головой про себя, понимая, что так от женщины пахнуть не должно. Это запах темных комнат и одиноких огней, одиночества и тоски, страха, в котором душа сгорает, словно клочки бумаги в пламени на алтаре.
Это запах молитвенного бормотания и вздрагивающих вееров, позвякивания медных и бронзовых колокольчиков, подвязанных для духов.
Это запах настолько далекого времени, что берет оторопь и тоска, пополам – «как же так, я столько прожил уже?»
Накануне дня, когда он узнал обо всем, стояла такая же погода – просвеченная рано садящимся солнцем осенняя рыжина.
Клены так же роняли листву, и небеса были высокими, а облака – белыми, как церемониальная одежда, как юката, в которую обряжают приговоренных к казни.
«А я ничего не знал», - шепчет Кьёраку сквозь полудрёму, и его словно вдавливает в доски этим непрекращающимся чувством вины, этим проклятием – «что же я натворил».
Нет, он никогда не мог отказать о-нее-сан. «О-нее-сан», - бормочет он под шляпой, понимая, что слишком давно не произносил этого слова, и здесь, в бараках хачибантая, оно звучит чуждо и неуместно. Так же, как имя – «Нацухико».
«Пламя летнего костра», - красивое имя, да только где тот костер теперь? Все горше на душе, и пьяный сон, в который Кьёраку проваливается, становится, поистине, спасением.
Ведь такой сегодня особенный день, что хочется забыться и забыть, кто ты есть вообще. День казни. Ее казни.
Звучание кото убаюкивает еще сильнее – «это кто ж в отряде у нас такой талантливый?» - мысль еще успевает мелькнуть, прежде чем мягко толкнувшаяся в углах черепа головная боль погружает в желанное беспамятство.
«Сюнсуй-сан», - каа-ак так, он рассчитывал на пьяное забытье, что-то еще успевает запротестовать внутри, пока прохладные руки скользят по шее. «А не пора бы уже отпустить это, а?» - совершенно непозволительно трезвая мысль в пьяном сне, но из тьмы на Кьёраку вдруг взблескивают линзы овальных очков, и мысль словно ветром сдувает, прочь.
Убранные назад темные волосы, спокойный и ласковый взгляд, в какое-то мгновение сменяющийся холодным и пронзительным. «Лиза-тян», - обе неуловимо похожи, и обеих больше нет рядом с ним. Ее глаза цвета застывшего морского льда вдруг теплеют, обратно в фиалковые – «Нацухико».
Можно произносить про себя это имя так, как произносил, будучи дурным подростком. Не то что бы многое изменилось, но…
Сквозь закрытые веки резко ударяет дневной свет. «О, ну зачем же так?»
- Зачем так… Нацухико-о… - фиалковые глаза из-за линз очков смотрят на него, строго, из-по сдвинутых темных бровей, и Кьёраку мгновенно трезвеет, до кристальной ясности, как если бы никогда в жизни не пил.
- На… Нанао-тян, - и весело, расслаблено эдак улыбается девочке. Уже девушка – худенькая, серьезная, подросшая в последнее время. Маленький четвертый офицер, гордость отряда… и своего капитана. «Вы так похожи», - от их с братом породы малышке не досталось ничего. Хрупкая, изящная, как цветок ириса, и эта убранная набок челка так напоминает качающийся лепесток.
- Что-то случ… илось? – улыбка с лица не сходит, а что сердце заколотилось бешено – это от саке и внезапного пробуждения. Очень, очень резкого, уверяет себя Кьёраку, глядя на племянницу из-под полуприкрытых век.
Сильный запах поминальных благовоний вползает между ним и Нанао-тян, будто тяжкий туман бесконечных секретов.

+3

3

Она не любит осень.
Это угнетающее время года: листва краснеет и опадает, оставляя после себя голые ветки деревьев. Все умирает вокруг. Нанао и без того любит проводить время за книгами, пропахшими, может быть, немного пылью и сыростью. Но это было так привычно ей, а вот осень. Она словно проникает в каждую клеточку подросшей шинигами. Навевает тоску. А ведь мир вокруг становится так красив. Деревья окрашиваются в огненные оттенки. Желтые, рыжие, красные, словно бушующее пламя в летнюю жару.
Кажется, красиво, но Нанао все равно не любит осень.
За годы службы Исэ в отряде успело поменяться многое. Например, лейтенант Ядомару Лиза-сан пропала. Без следа и без возврата, она просто испарилась. Нанао почувствовала себя брошенной. Но зацикливаться на это надолго не стала, она стала работать ещё больше и в итоге дослужилась до звания четвертого офицера – но это совершенно точно не предел.
В перерывах между постоянным чтением, Нанао то и дело упрекала капитана за его легкомысленное отношение к собственным обязанностям. Но как будто бы он мог бы её послушать! То и дело отмахивался, мол, успеется. К счастью ничего  серьёзного за эти годы не происходило, ничто, что могло бы потребовать внимания капитана восьмого отряда, но… разве так можно?
И чем дольше она наблюдала за ним, тем больше делала открытий.

Например, этот день.
Каждую осень, примерно в один и тот же день капитан Кьёраку словно стремился выпить всё саке, что есть в Обществе Душ. Я не спрашиваю, лишь упрекаю и пытаюсь воззвать к совести капитана. Но моё ли это дело?
Я всего лишь четвертый офицер.
Мне не стоит лезть в душу капитана, тем более, он все равно туда никого не пускает. Мне просто стоит… что это за шум?

Проходя мимо тренировочной площадки отряда Нанао оказалась свидетелем не свойственной для этого отряда картины: два старослужащих офицера, крепких и бравых мужчины неожиданно затеяли драку. Что именно стало поводом для их конфликта, кажется, уже никто не разберет, а окружавшие их шинигами расступились по широкому кругу, с любопытством наблюдая за происходящим. Здесь нет третьего офицера, который мог остановить этих двух безмозглых идиотов, а остальные просто не вмешивались.
Восьмо отряд не может позволить себе такого неподобающего поведения! Ладно – капитан, к которому все привыкли
(давать ему поблажку Нанао все равно не собирается)
но когда в рядах отряда отсутствует дисциплина, чем они лучше варваров из одиннадцатого? Подобное просто не может случиться.
Исэ впихнула книгу, которую держала до этого в руках ближайшему шинигами
(Исэ-сан! Только и успел пролепетать младший офицер)
пробралась через толпу увлеченных зрелищем шинигами
(двое уже достали занпакто и готовы были их выпустить)
и как только она оказалась в первых рядах зрителей, то немедленно скомандовала:
- Бакудо шестьдесят один: Рикуджокоро!
Звонкий, строгий, несколько высокий девичий голосок перекрыл тихий гул переговаривавшихся зевак. Обоих нарушителей порядка сковало заклинание, прижав друг к другу спинами. В наступившей тишине почти физически ощущалось напряжение.

Не всегда надо что-то говорить. Благодаря тому, что я смогла дослужиться до четвертого офицера, меня многие уважают и ещё больше – слушаются. Сейчас абсолютно каждый шинигами понимает, что виноват в том, что здесь произошло и то, что я этим совершенно недовольна. Будь я лейтенантом, то самолично бы раскидала обоих офицеров в стороны. Но я не лейтенант, у меня даже занпакто нет. Хотя, последнее не проблема.
- Объяснительные немедленно!
Дожидаться реакции мне нет смысла, пыл явно поутих в головах офицеров, А я лишний раз убедилась в том, что капитану, ну, просто необходимо уже не просто спать и пить саке, а надо бы напомнить о себе. Это уже ни в какие рамки не лезет!

- Мама, а мы можем пойти в сад?
Нанао так разозлилась на произошедшее
(вот дела, книгу забрать забыла)
что не заметила, как свернула не туда и сейчас наблюдала за тем, как молодая женщина с девочкой шли по улицам бараков. Эта женщина из мелкого знатного дома, наверное, пришла навестить мужа. Но не это отвлекло Исэ от её праведного гнева. А вопрос, что родился в её голове – почему она была лишена подобного?
Её воспитывали чудесные люди, любящие, но почему не родители? Всё, что помнит о своей матери Нанао, так это имя, улыбающееся грустной улыбкой лицо, заколки и…

Кимоно. То самое, что теперь у Кьёраку и те же заколки.

Странная мысль – а может ли он быть её отцом? Да ну, нет. В детстве она видела капитана всего раз и то мельком, а разве стала бы мама молчать? Все говорят, что её отец давно мертв. Наверное, это все, правда, но… как же много этих «но»! Тайчо совершенно точно всё знает и самое лучшее, что могла придумать Нанао – наведаться к капитану, доложить о хромающей дисциплине в отряде
(не в упрек виновникам, в упрек капитану)
а затем потребовать от него ответы.
Решительным шагом она двинулась дальше, нахмуренные брови и насупленный взгляд мог бы позабавить того, кто не знает Нанао, а тех, что знают – заставили лишний раз подумать, а не провинился ли он где? Стыдно признаться, но в таком юном возрасте осознание того, что её недовольство заставляет других шинигами приструниться, и хотя бы подумать о своем поведении очень льстит. Нанао ни в коем случае не упивается этим чувством, просто иногда улыбается себе в глубине души и думает о том, что она обязательно сможет стать лейтенантом, таким же, каким была Ядомару Лиза-сан.

Разумеется я нахожу капитана в нетрезвом виде и судить мне об этом не рано даже тогда, когда я его ещё не увидела. Запах саке вперемешку… с благовониями раздражают моё обоняние, но что мне делать? Я решилась задать эти вопросы, я не отступлюсь. И тут я уже или получу ответы или сама в итоге во всем разберусь!
И я резко открываю сёдзи, но едва ли бы он проснулся! Благо, что книги нет с собой, а то бы мешала сейчас. А потому я вхожу внутрь и резким движением снимаю шляпу с головы капитана. В груди полно воздуха, чтобы выплеснуть своё негодование – саке выпито капитаном гораздо больше обычного – но не произношу ни слова. Проснувшись, капитан назвал меня иным именем.
Я впервые слышу это имя не от воспитавших меня людей.
Я впервые слышу это имя от Кьёраку-тайчо.
И я…
Испугалась вдруг.
Мне не нравится это чувство, а потому я привычно хмурюсь, замечая перемены в поведении капитана.

- Случилось. Двое офицеров чуть не устроили серьезную драку на тренировочной площадке и не высвободили свои занпакто.
Как же быстро бьется сердце.
Как мне спросить?

Взгляд падает на сёдзи сбоку, за которым и стоят благовония. Нанао волнуется, она была полна решимости ещё недавно, но сейчас не понимает даже, как ей спросить? В лоб? Выбивая почву из-под ног капитана? Да едва ли.
- Нацухико? – переспрашивает она, вновь опуская взгляд на капитана. Последнее время, когда шинигами прибавила в росте, она нередко смотрит на своего капитана сверху вниз, потому что кое-кто очень любит лежать без дела.

Отредактировано Ise Nanao (2018-10-06 12:17:08)

+3

4

Громкий голосок, строгий, жестковатый – словно перезвон металлических палочек. Кьёраку чуть прижмурился – и свет яркий, и голос племян…четвертого офицера Исэ слишком, слишком громкий, но не громче, чем его взбесившееся сердцебиение. Пра-аво же, он буквально не слышит, о чем она докладывает, - он взглянул на нее из-под прикрытых век, состроив небольшую утомленную гримасу. Неужели она не видит, насколько он утомлен и измучен? – вслед за мыслью к горлу резко подкатывает твердым комком.
«Утомлен и измучен, точно», - этим бесконечным чувством вины, которым пронзает всякий раз, когда эти глаза смотрят на него, строго и требовательно.
Пожалуй, кое-что из клана Кьёраку ей досталось – эта вот требовательность, непреклонность. Уверенность в собственной правоте, непререкаемая, как у брата – ее отца, облеченная в нежный облик Нацухико. В другое время он старался об этом не задумываться, но сейчас, глядя на Нанао-тян бесконечно печально и улыбаясь столь же бесконечно светло, Кьёраку ощущал, как гулко бухает в груди сердце, тяжелой пьяной тоской.
- Но ведь… - ох, заставлять себя приходится, моргать против света, как-то понимать, что же все-таки девочка от него хотела. И где та застенчивая малышка, которая когда-то была так удивлена, едва придя в Восьмой отряд? – перед ним уверенная в себе, почти суровая в свою пору юности девушка. Ей бы… обращать внимание на симпатичных парней, шептаться с подругами обо всяком, развлекаться, примеряя наряды и поедая сладости и краснеть, слыша комплименты капитана, но пока что она разве что только краснеет от комплиментов, притом возмущенно.
Вся остальная ее жизнь – учеба, учеба, учеба, тренировки и отрядные дела. «Ей нравится», - усмехнулось что-то внутри, все той же ломающей душу тоской.
Ей нравится вся эта напряженная рутина, нравится ощущать себя нужной, важной, незаменимой – третий офицер у них есть, и он уже прислушивается к младшей по званию куда чаще, чем можно было бы ожидать. И в трудах и заботах его маленькая Нанао-тян расцветает, и глаза ее горят столь знакомым суровым огоньком удовлетворения и азарта.
О, старший брат был таким же. Упорным, волевым, желающим, чтобы все было «по его», всегда знающий, к а к  правильно. Но с годами… научился и других слушать и слышать. Благодаря Нацухико.
- Но ведь ты уже разобралась с ними, так, Нанао-тян? И беды… не случилось, иначе бы ты уже... - фразы капитан не закончил, ведь и так все понятно, ну. Шумели бы гораздо громче, - он поморгал, и уставился на Нанао-тян одним глазом. Другой было лень открывать, - рукой пошарил рядом с собой, по камням двора… где-то тут ведь ронял баклажку, так?
И едва не сверзился с террасы вниз, окаменев от произнесенного малышкой имени. «На-цу-хи-ко»; иероглифы имени впечатываются в кожу, в кости, до самого нутра. Но пальцы крепко и бережно, очень крепко и очень бережно обхватили горлышко баклажки, к которой Кьёраку приложился с немыслимым удовольствием.
«Пусть уже», - усталой болью снова колотится сердце, но отвечает само себе тяжело и горько:
«Я дал слово».
«Если бы я мог избавиться от этой ноши»
, - он улыбается Нанао-тян, щуря глаза, слегка слезящиеся от света.
- Аэ? – вслух это имя сейчас, по относительно ясному рассудку, не произнести. И он вряд ли действительно смог бы это сделать.
- Тебе показалось, Нанао-тян, - не лучший, наверное, ход. Она отчетливо услышала и отчетливо же переспросила, - запах благовоний снова заполз в нос, почти засвербило. Кьёраку, брякнув почти опустевшей баклажкой рядом с собой, все-таки сел, вынимая из напряженных ручонок плем… четвертого офицера Исэ свою шляпу, и несколько раз обмахнулся ею. Поднявшийся ветерок колыхнул черную челку над нахмуренным белым лбом Нанао-тян, но, увы, не сумел прогнать с ее нежного личика эту так удручающую ее тайчо суровость.
- Разберись с теми шалопаями сама, хорошо? – еще разочек приложившись к баклажке, и блаженно выдохнув, Кьёраку улегся обратно. – Я знаю, ты прекрасно с этим справишься, - о, эта девочка могла справиться и с десятком подобных шалопаев. Ее слушались, ей подчинялись, и она очень этим гордилась. Скромно – гордость эта была запрятана в ней глубоко, словно аромат в едва распустившемся цветке.
- А я хотел бы немного поспать, Нанао-тян, - может быть, он произнес это громковато. – Такой чудный денек нынче… осень в этом году выдалась теплая, да, Нанао-тян?«в том году она тоже была теплой».
Душной, проклятье, как душило Кьёраку чувством вины той осенью – не описать.
А сквознячок снова доносит запах благовоний – тоже душный, и комок в горле почти что тошнотой сменяется. Ну, что за дела-а…
- Вот близ гор сейчас холодно, - задумчиво произнес он потолку над террасой. – Когда-то… когда я был как ты, помнится, то жил близ гор на юге… в это время мы уже выносили котацу. Ты, часом, не зябнешь по ночам, Нанао-тян? Это было бы совсем нехорошо для такой прелестной юной девушки, как ты. Распорядись в отряде, пусть уже ставят на ночь жаровни. И себя не забудь, слышишь? - Кьёраку медленно выдохнул, подкладывая руки под голову. Поспать. Да-а, поспать. Саке все же подействовало, - но, пусть веки и сомкнуты, присутствие Нанао-тян он ощущал.

Отредактировано Kyoraku Shunsui (2018-10-06 16:30:25)

+3

5

Зачем ей это? Зачем пытаться узнать то, что  неважно на самом-то деле? Какая разница, почему Нанао была лишена теплых воспоминаний с мамой? Для девушки никогда не было секретом того, что она происходит из клана жрецов Исэ, но ни с одним из них она не разговаривала дольше пяти минут. Какой в них толк, если Нанао не знает этих людей? Почему её растили лишь приближенные к семье? Столько вопросов, и с каждым мгновением их становится все больше и больше, а капитан Кьёраку не помогает.
Совершенно не помогает, словно задался целью не упрощать жизнь Нанао. Да и с чего бы?
Как всегда несерьёзен, не трезв и наплевательски относится к своим обязанностям.
Легкомысленность капитана задевает что-то живое внутри Исэ. На щечках проступает румянец, но чуть вздрогнула и свела брови ближе к переносице. Почему-то хочется разозлиться, как следует и накричать на капитана, сделать, как Лиза-сан – пнуть Кьёраку, чтобы он прекратил вот так себя вести.

Мне сразу же стало стыдно за такое желание. Конечно же я ничего не сделала, лишь задала следующий вопрос, переспрашивая имя моей матери.

Она щурится, словно хочет запомнить реакцию капитана, словно хочет уловить любое изменение в его привычной мимике и уличить капитана в сокрытии секрета. А секрет просто обязан быть, потому что не может быть столько секретности без повода. Не может так сильно пахнуть благовониями именно в этот день. ни в какой именно другой, именно в этот – когда капитан напивается так, словно вернулся из пустыни. Только по ошибке пьет не воду, а саке.

- Едва ли, капитан, - настаивает на своем Нанао, хотя в любой другой момент она бы промолчала. Одарила бы капитана недовольным мерцанием своих линз в очках и ушла бы по своим делам, но не сегодня. Сегодня она возразила, продолжая смотреть на капитана, который сел и забрал из её рук свою шляпу. А жаль, теперь как будто бы руки деть некуда.
И снова пьет.
Это уже лишнее даже по его собственным меркам. И она продолжает молча слушать капитана, который так и норовит её спровадить, мол, иди-ка по своим делам, а я тут ещё немного выпью. Почему бы не разбить все эти кувшинчики из-под саке? Почему бы не выбросить их? Не растоптать все пиалочки и в концов не проветрить благовония? Так могла бы поступить Нанао будь капризным ребенком. Однако, подобной чертой характера она никогда не отличалась и посему была вынуждена сейчас просто молча все это терпеть.

Но я хочу знать ответы.
Я хочу знать, почему он…как будто горюет о моей матери. Ни разу за эти годы, что я здесь служу капитан даже не намекал на знакомство с моей мамой, он никогда не говорил про заколки и кимоно, пускай я никогда не спрашивала. Но сегодня, именно сегодня он проговорился и назвал её имя.
Мне обидно.
Я не понимаю, почему я испытываю это чувство, но мне до горечи на кончике языка обидно! Может быть потому, что я впервые столкнулась с возможностью узнать хоть что-то о маме? О себе? Но столкнулась с глухой стеной с запахом саке.

Нанао умело держит себя в руках, пускай её сердце колышется, как ненормальное, но голос не дрожит, а взгляд все также твёрд и непреклонен. Личные отношения никоим образом не должны влиять на успех работы отряда. А потому, она последовательно отвечает на все выше сказанное.
- Они принесут свои объяснительные третьему офицеру, - негромко говорит Нанао, не сводя взгляда с капитана, - я не люблю осень.
Это она могла заметить немного резко, чуть больше обычного – сказала, как отрезала. Никакие заметки о красоте или тепле осени не изменят этого утверждения. Осенью всё умирает.
Интересное уточнение, которое в первые секунды она пропустила мимо ушей, хотя и запомнила, а затем негромко подтвердила услышанное распоряжение.
Будут ему котацу в бараках.
- Я отдам распоряжение, - ещё раз прищурившись, Нанао хочет спросить, что с ним происходит. Почему он так напивается и что хочет забыть.

Но это не моё дело, напоминаю я себе, после чего негромко выдохнув, все-таки поворачиваюсь, чтобы уйти. Я никогда не получу от него ответов.
Это нечестно.

Она снова щурится, но на этот раз от обиды.

+3

6

«Я тоже», - запоздалым эхом проносится в голове, под вязкий глоток – дурное послевкусие слишком много выпитого саке. «Я тоже не люблю осень», - хотя Кьёраку немного кривит душой. Он любит каждое время года – «они ведь ни в чем не виноваты», думается с пьяной нежностью что о цветущей сакуре, что о стылом молчании серых небес, с которых сыплется снег. Или же о летнем зное с пением цикад, или о нынешнем – мимолетном, золотом, огненном и алом, под бездонной синевой небес.
Алом, как кровь на юката приговоренной к казни, - проворачивается что-то в груди.
Алые ладони опадающих кленов, алые кляксы на белом. Тусклый блеск лезвия сквозь кровавую бахрому.
Она была казнена в соответствии с обычаями – то есть, приговорена к самоубийству. «За что, за что, за что?» - бессильно и устало протестует сердце вот уже добрую сотню лет, и вакидзаси под рукой на миг словно раскаляется, а следом за ним и тати.
«Вы не виноваты, мои милые», - слабая улыбка пробегает по сжавшимся губам.
«Во всем виновен только я», - своим согласием, молчанием, мягкотелостью, за которую когда-то старший братец Сюнсую ох и напинывал… Тому было наплевать – прекрасно жилось.
И, в целом, прекрасно живется и сейчас, если не забивать себе голову прошлым, если не растравлять по пьяни себя, как он делает сейчас, почти что с наслаждением.
В налетевшем порыве ветра шепчут пожухлые листья пионов, и последние, уже увядающие цветы роняют побуревшие лепестки на землю. Кьёраку не открывает глаз, но слышит шум, чувствует ветер, в котором теряется звук шагов уходящей плем… четвертого офицера.
«Прости меня, Нанао-тян», - о, вряд ли это возможно. Ведь он ничего для этого не делает – «и незачем, Сюнсуй-сан», - вопреки всему, в ушах звучит нежный взволнованный голос, от которого хочется застонать – и стон вырывается, помимо воли, короткий и хриплый.
Пусть Нанао-тян, если услышит это, подумает, что это во сне его так накрыло, да по пьяному делу, пусть, - лица не видно под накрывшей его шляпой, и это прекрасно.
Незачем, Нанао-тян. Дабы спрятать проклятие, твоя мать пожертвовала собой.
Чтобы ты могла жить так, как тебе хочется, вырасти, полюбить хорошего парня, выйти замуж за него, не боясь, что однажды он сляжет из-за тебя. Чтобы не мучиться чувством вины, не истязать себя, как делала это Нацухико, глядя на то, как угасает ее муж.
«Жить свободно», - но вот беда, пока Нанао-тян не проверит эту историю с проклятьем – никто не узнает, оказалось ли все напрасным. «Напрасным!» - а пока можно жить так, как живется, и делать вид, что ничего не происходит, - мысли укачивают Кьёраку, словно темные волны привычного улыбчивого спокойствия.
Ничего. Осень скоро сменится зимой, какие-то там шалопаи – угомонятся, в комнатах поставят котацу и жаровни, а Нанао-тян, ему хочется верить, улыбнется своему капитану.
Все идет своим чередом.


- Капитан? – пробуждается он от осторожного похлопывания по плечу. Симпатичная девчушка из рядовых, на вид постарше Нанао-тян, с пышными короткими кудрями цвета коры криптомерии. Рукава шикахушо подвязаны лентами, в руках – увесистый поднос, полный пустых кувшинчиков и баклажек. Свет падает на девушку сбоку, и в нем видно, что глаза у нее светлые и зеленые, как пара спелых виноградин.
- Да-а, Ренко-тян? – хачибантай-тайчо даже с самого могучего перепою не забудет, как зовут его очаровательных подчиненных. Девушек – о, конечно же, только их, - Ренко мягко убирает его руку, потянувшуюся к ее плечику, и скованно поёживается. Но ей приятно, видно по смущенно вздрогнувшим ресницам, и улыбке маленького рта.
- Извините, что разбудила, но уже вечер… и холодно, - над кудрявой головой Ренко-тян – почти черное небо, уже даже с проблесками звезд. Звезды сейчас вспыхивают и в голове капитана, ибо выпитое саке немедленно напоминает о себе. Не только в голове, потому он кое-как садится - неспешно, но явно к вящему облегчению Ренко-тян, что отступает на шаг, и уже готова уходить.
- Как дела, все тихо? – мимоходом спрашивает Кьёраку, разминая затёкшие плечи. Выпитое гудит в голове, во рту – привкус такой, что явно не с поцелуями к этой зеленоглазой прелести лезть, да потому она небось и отступила подальше.
- Да, так точно, - с готовностью отзывается рядовая. – Те двое… ну, что подрались днем, четвертый офицер Исэ им так всыпала, что мало не покажется. Идиоты, - фыркает она, наклоняясь к террасе, выуживая из-под нее закатившуюся бутылочку, в то время как Кьёраку с удовольствием созерцает ее поистине совершенной формы ягодицы.
- Какая молодец наша Нанао-тян, - весело хмыкает Кьёраку, вполне неподдельно гордясь. Нащупывает стоящую рядом баклажку, в которой, по звуку судя, еще что-то плещется, и прикладывается к ней.
- О, кстати, - вдруг спохватывается Ренко-тян, - я ее весь вечер не видела. Кажется, часовые говорили, что она куда-то ушла, - и саке застывает у Кьёраку в горле.
- Не доложившись третьему офицеру, да? – белые ленты на плечах девушки чуть вздрагивают, дескать, понятия не имею.
- Не знаю, Кьёраку-тайчо… наверное, она опять работает, ну да это же наша четвертый офицер Исэ, - уважительно улыбается Ренко-тян. – Сами знаете…
- Да, наверное, работает не покладая рук, как всегда, - в тон рядовой отвечает Кьёраку, внутри себя перебирая, спешно, в панике, ощущения духовной силы. Нанао-тян он также чувствует, но где, где, куда она могла пойти?
Вакидзаси толкается в ладонь неуверенно, робко. «Хорошо, малышка, я понял тебя».
Рядовая уже ушла со дворика, а ему нужно немного времени, чтобы согнать с себя сон и похмелье.
Куда-то на ночь глядя отправилась его четвертый офицер, и нравиться Кьёраку это не может п определению. Неважно, куда – важно, что она одна и без его присмотра.

Отредактировано Kyoraku Shunsui (2018-10-07 10:07:40)

+3

7

Хотелось напоследок хлопнуть сёдзи от души, чтобы набатом этот стук отозвался в голове капитана, чтобы в виски его изнутри ударило банкаем – не меньше. Однако, не смотря на девичьи обиды и легкую импульсивность Нанао так не поступила. Напротив даже – закрыла сёдзи очень аккуратно, даже чересчур, и услышала, как хрипло застонал капитан. Вот же ж, уснул уже.
Поразительная безалаберность.
А при всем при этом она безмерно его уважает, но как же так?
Нанао вышла на улицы, она поправила волосы, после чего решила выполнить указание на счет установки котацу и жаровень в бараках, после чего навестить обоих провинившихся офицеров и потребовать с них объяснительные. Их она отдаст третьему офицеру.
Дел всегда в отряде было немало, однако, третий офицер не отличался невероятной ленью, как капитан, а потому брал многое на себя. Нанао же занималась рутиной.

Все дела были сделаны достаточно быстро. Офицеры кланялись и просили прощения за свое поведение под строгим взглядом Нанао. Исэ ни в коем случае не преследовала желания насолить тем, кто ниже её по званию и не стремилась она «настучать» на таких людей, но она стремилась поддержать порядок. Восьмой отряд всегда отличался дисциплиной, разве что здесь было несколько посвободнее, чем в Шестом. И все же, это не повод устраивать подобное. Наказание для этих двоих будет выбирать третий офицер – Нанао не решилась и, стыдно признать, её голова была занята иным.
Слова капитана никак не покидали её голову, все хотелось узнать ответы на его вопросы. Почему он назвал имя мамы? Почему он просто не ответит на вопрос? Хоть что-нибудь не скажет?
Нанао посмотрела на два оставшихся отчета, докладывающих о повреждениях подземной канализации на территории отряда (надо бы передать и четвертому отряду), прикинула время и затем…
Почему бы не проверить слова капитана?

Обычно Кьёраку-тайчо не говорит ничего лишнего, но имя мамы… это слишком большая и отчетливая возможность узнать хоть что-то ещё помимо сухих фактов «твоя мама мертва». И я просто не выдержала. Отправила отчеты с одним из рядовых офицеров капитану Четвертого и после этого вышла из библиотеки, чтобы проверить слова капитана. И начну я как раз с того места, о котором он напомнил.

По правилам надо было бы доложиться третьему офицеру и она это сделала, только не сказала правду. Солгала, что пошла в дом Исэ к жрецам и обещалась вернуться до отбоя. Да кто её искать-то будет? Капитан спит беспробудным сном, а больше искать некому.

Спокойно покинув распоряжение отряда, Нанао спокойным шагом прошла в направление дома Исэ, но как только часовые остались за поворотом, Исэ использовала шунпо и двинулась к указанному месту жительства близ гор на юге. Она специально выбирала места, где мало свидетелей и бежала на пике своих возможностей. Может быть, к концу своего пути ноги у Нанао будут дрожать, и болеть, но едва ли её это волнует.
Кажется, в целом никто её не заметил.
Как только бараки отрядом оказались за спиной, а впереди глухие деревья, перешептывающиеся шелестом листвы, Нанао наконец-то остановилась.
Так долго и быстро ей бегать ещё не приходилось, а потому девушка наклонилась, упираясь руками в колени и пыталась отдышаться. Капельки пота падали с лица на землю
- Ха, - свистящее дыхание унялось нескоро, в груди немного болело, но вскоре это чувство сменилось легкой пустотой. Ну уж нет, она все равно не остановится, даже если идти придется до самого утра! До гор здесь рукой подать, а там найти поместье не составит труда. Все дома выдают тропы, которыми ходили даже сотни лет назад.
Нанао спокойно идет между деревьями, прислушивается – нет ли кого рядом?
И ей очень волнительно.

Что я там найду?
Ответы на свои вопросы или ещё больше вопросов? А если я ошиблась и там не будет ничего?
Мне надоело ничего не знать, мне надоело постоянно натыкаться на безраличие капитана и как же обидно! Каждый раз обидно, ведь капитан тот, кем я восхищаюсь. А ему, если и не все равно, то словно не важно. Неужели я не имею права знать о собственной маме?
Сегодня капитан особенно меня обидел.

Зацикливаться на обиде смысла нет, а цепляться за природное любопытство – есть.
Нанао добралась до гор, прошла ещё немного прежде, чем заметила сломанную арку и едва заметную тропу между скалами. На том, что осталось от арки была небольшая метка с символом клана Исэ. Но как подобное возможно? С чего бы храму быть так близко к поместью Кьёраку? Любопытство охватило её с новой силой.
Ещё два шунпо и Нанао оказывается на пороге храма. Черная сосна во дворике пугает своим видом в сумраке. Странное дело – девушка чувствует себя странным образом, умиротворённо в стенах этого заброшенного храма. Что же там внутри?

Отредактировано Ise Nanao (2018-10-07 15:22:18)

+3

8

К неожиданным отлучкам своего капитана в хачибантае давно уже привыкли. Кое-кто из старожилов помнит, как одновременно исчезали и капитан, и лейтенант, - приятной тоской отдаются эти воспоминания, в слегка еще тяжелой голове и настороженном сердце, но отвязаться от ассоциации с тем, как в другую ночь отправил некогда Лизу-тян, Кьёраку сейчас не в силах. И чем спокойней улыбка на его лице, тем сильнее каменеет внутри уверенность, что с Нанао-тян что-то не так.
Вакидзаси ведет его, почти безошибочно, точно стрелка компаса. Малышка очень застенчива, и она не понимает, что происходит, но на желание своего хозяина откликается послушно. Да что там, желание – самое полновесное стремление души, сильно бьющегося сердца. Сильно билось оно и с похмелья, в том числе, - когда холодный ветер, бьющий в лицо в рывках сюнпо, не потеплел, но сменяется чем-то неуловимо знакомым, Кьёраку чуть приостанавливается, не веря тому, что его окружает.
Он ведь ей что-то такое бормотал, про юг, - пахнет скалами и камнем, ветер в них всегда особенный, и доносит уже до слуха шум сосен. Под ногами – невысокий холм, с высоты которого видно Сейрейтей, Руконгай – дальше, а впереди – скалистые гряды и лес. Сомнений не может быть, Нанао-тян побежала к его родовому поместью.
Он там почти не бывает – некогда особо, да и не так много хороших воспоминаний о нем сохранилось. Но слуги по-прежнему держат его в полном порядке и в полной готовности, словно застывшие во времени, как и роспись не стенах, как журчание фонтанчика в саду. Но жизни там больше нет. Изредка лишь, когда не хочется идти в отряд, а общество, в котором доводится бывать Кьёраку, особенно приятно, он появляется там, и тогда бумажные стены прежних его комнат чуть дрожат от горячих женских стонов.
Могла ли Нанао-тян пойти туда? Как подчиненная Кьёраку – запросто, и имела бы на то право, и уж непременно, нашла бы что сказать управляющему. Тот вряд ли пустил дальше внутреннего двора, но мыслью, что она м о г л а.. оказаться там, пробирает до самого нутра, леденящей волной. «Нет, только не так», - и больней и тревожней ему сейчас, проклятье, вовсе не из-за нарушаемого слова.
Больше всего Кьёраку тревожит то, что Нанао-тян может найти в этих местах, памятных ему и только ему. «Только мне теперь», - и то, как это на ней скажется.
Она знает о том, что ее мать умерла, что отец скончался, когда она едва появилась на свет, и что с этим тоже связано проклятие клана Исэ, как говорила Нацухико. Об этом, правда, не знает, - «и слава богам», в которых Кьёраку не верит, но готов сейчас молиться всем подряд.
Что-то неизбежно, и его племянница – да, племянница, многое могла узнать запросто, и сама – она умна и дотошна, но, проклятье, это аукнется ей страшно.
И потому рукоять вакидзаси снова вздрагивает под ладонью, словно показывая путь, все той же стрелкой компаса, и сердце опять переворачивается.
«Только не туда», - по каким отголоскам реяцу, чьей неведомой волей она отправилась именно туда, к старому святилищу?
Осенняя темнота окружает – густая, неприветливая, бесприютная, и невероятно пугающая сейчас, наверное, одну отчаянную девчонку, которую ее непутевый капитан нынче так сильно расстроил. Да, он действительно произнес имя ее матери вслух – «вот остолоп же, а», - спокойная улыбка с лица не сходит, когда Кьёраку мощным рывком сюнпо оказывается подле знакомых скал.
Слишком, слишком, - он не был здесь долгие годы, но даже в темноте угадывает очертания обвалившейся сейчас арки  и прохода между скалами. И за ними – четкое ощущение духовной силы Нанао-тян.
- Нанао-тян! – сипловато, но громко окликает он темноту, но голос тонет в грохоте камней. И не до мыслей уже – Кьёраку стремглав бросается во внутренний дворик святилища, щурясь от бьющего в лицо мертвого ветра – «да как так-то, а?!»
Дальняя часть святилища давно разрушилась, полузасыпанная оседающими скалами. По боковому зрению ударяет силуэт черной сосны – неприятно полосует, черным отпечатавшись во вспышке света. Из скал, из недр земных словно, открывается дыра в пространстве – и белый оскал маски воет, разевая пасть.
Нанао-тян такая маленькая, - Кьёраку уже не думает ни о чем, когда с ладони его срывается поток режущей духовной силы, словно клинок. Ему некогда даже думать о чем-то вроде того, чтобы хвататься за меч. Хватит и одной руки, - проклятье, пространство перед проходом, проделанным Пустыми, слишком небольшое, и Нанао-тян туда попросту может затянуть. Поэтому – ухватить ее левой рукой, тогда как с правой срывается Бьякурай – легче легкого.
Отскочить, направляя еще заклинание, чувствуя, как колотится ее сердечко в рядом с собственным. Мимолетно усмехнуться ей, глядя на то, как холлоу распадаются в пыль, и прореха в пространстве затягивается. И вовремя – камни со скал сыплются во дворик, но черная сосна остается торчать.
Напоминанием.
- Тебя не задело, Нано-тян? – он осторожно ставит ее на подкашивающиеся ножки, и тут же усаживает на какой-то подвернувшийся рядом камень. Шарик Кидо, призванный попутно, высвечивает края полустершегося от времени иероглифа, знака дома Исэ. «Нет, пожалуйста», - отголосками попойки трусливо просит что-то внутри Кьёраку, но сам он понимает, что так просто уже не отвертится.

Отредактировано Kyoraku Shunsui (2018-10-08 09:52:45)

+2

9

Я не ребенок.
Я никогда не была ребенком, если так посудить, мне просто не дали.
Я не знаю, почему умерла моя мама, и почему умер отец, а воспитавшие меня люди пусть и старались занять меня сначала играми, ничего особо у них не получилось. Я хотела стать шинигами, я хотела быть лучшей, так что с самого детства я стремилась учиться. И что их этого в итоге вышло, а?
Я смотрю на разрушенное святилище и пытаюсь понять, почему на арке, на растрескавшейся древесине был символ клана Исэ. Почему здесь? Почему рядом с идеально истым поместьем Кьёраку находится заброшенное святилище клана Исэ?
И почему меня это так задело?

Высокая черная сосна накрывает своей длинной тенью святилище, она выглядит так, словно давным-давно сгорела, но в темноте, касаясь низкой ветки, Нанао поняла, что иголки на месте. Значит, дерево все-таки живое.
- Жуть, - замечает она, после чего все с тем же девичьим любопытством проходит ближе к самому святилищу. Удивительно, не смотря на полное забвение, главный вход в это здание практически в идеальном состоянии. Над входом снова она видит символ клана Исэ.

Не своего, ну, уж нет.

Именно клана Исэ.
Сердце болезненно сжалось в груди, на раскрытой ладони появился маленький светлый шарик – совсем стемнело уже. Но открыть дверь одной рукой не удалось – дерево давно разнесло от сырости и пришлось сначала погасить шарик, затем потянуть за кольцо обеими руками и после этого заглянуть в щёлку, подсвечивая себе Шаккахо.
Внутри пахло затхлостью, сыростью, не хватало воздуха.
Нанао уставилась взглядом на табличку с именем её матери. Сердце ухнуло вниз, чтобы затем почти вылететь из груди, застрять где-то в горле с болью отбивая свой бешеный ритм.
- Мама?..
Она была здесь жрицей?
Да что вообще происходит? Что она не знает?
И как много скрывает капитан?

Но я не успела войти внутрь, я услышала, как позади меня словно что-то порвали.
И стоило мне обернуться, чтобы понять, что этим «чем-то» оказалась сама ткань пространства. Гарганта раззявила передо мной пасть.
Да что я могу против такого огромного пустого?

Исэ опомнилась раньше, чем пустой мог бы протянуть к ней свою огромную лапу и юркнула за угол, но вот незадача – тупик же. Сердце снова ухнуло в груди, все так же больно, заставляя её чувствовать падение. Нет, Нанао не упала, это оказался пресловутый, липкий, холодный страх. Огромная когтистая рука просвистела где-то рядом, ударяясь в скалы и сбрасывая несколько из них перед шинигами. А она едва успевает закрыть лицо руками.
- Нанао-тян! – мерещится ей в этом грохоте и ужасном, холодном ветре.
Но не послышалось. Раньше, чем маска и когтистые лапы дотянулись до неё, яркая вспышка ослепила Нанао, отражаясь от линз её очков, а в следующее мгновение кто-то (да уж кто?) сильный подхватил её к себе. Исэ инстинктивно схватилась за чужое кимоно, вдыхая неприятный запах саке. Хотя, запах сейчас не самая большая проблема. Все заканчивается очень быстро.
Нанао даже не понимает, как пропустила тот момент, когда захлопнула свою пасть Гарганта. Она только поняла, что не может стоять и, что сильные руки Кьёраку держат её за плечи, мягко усаживая на небольшой камень. Её трясет. Кто бы только мог подумать, что подобное может случиться здесь и именно сегодня.

Я никогда не видела такого большого пустого так близко. Я никогда не видела, чтобы капитан Кьёраку сражался. Он остановил его одной рукой. Без меча. Простым заклятьем Бьякурай. Так легко. Как самонадеянно было идти сюда. Это было безответственно с моей стороны…
Мне стыдно смотреть ему в глаза, а потому отвожу их и вижу…

В свете шарика Кидо лицо Нанао кажется совсем уж бледным, коже поблёскивает от вмиг появившейся холодной испарины, а в глазах отражается призрачно белёсый свет заклятья. Если не спросит сейчас – удобного случая не представится. А потому, Нанао впервые в своей жизни игнорирует Кьёраку, вскидывает голову, мимолетно смахивая прилипшую челку со лба. Чуть громче обычного она спрашивает:
- Почему здесь символ клана Исэ? Почему святилище рядом с Вашим поместьем? И почему Вы назвали мамино имя? – выпалила все вопросы друг за другом, с напором, легкой паникой в дрожащем, но все же уверенном голосе, прижимая к груди кулаки, - не отвертитесь!

+2

10

«Это все было неизбежно», - напоминает себе Кьёраку сквозь тянущую нутро тоску, и вздыхает, чуть хмурясь на выкрики Нанао-тян, на резкий ее, звонкий, дрожащий голос. Она сама сейчас – как сгусток Шаккахо, только тронь – взорвётся.
Бледно-зеленоватый шарик реяцу освещает ее личико, с царапиной на скуле, грязное от пыли, взмокшее – искра пота горит на виске, и глаза за линзами очков тоже кажутся влажными. От ярости.
«Это слишком много для нее одной», - он поднимает ладонь, улыбаясь, пытаясь успокоить, но край рта застывает неподвижно, а пальцы медленно смыкаются. Рука бессильно падает, ведь слова и увещевания бесполезны.
«Не отвертитесь», - и снова, не за нарушенное слово тяжело. Кьёраку достаточно долго живет для того, чтобы понимать, что нет таких секретов, что однажды не окажутся вскрытыми, не покажутся на свет – неприглядные и уродливые. Иное и прятать незачем – но здесь, как, чтобы этому всему провалиться, объяснить юной девчонке, у которой впереди – вся жизнь, что над ней висит проклятье, которое ее мать так пыталась от нее отвести.
«Да пустое суеверие же», - о, хотел бы верить в это сам Кьёраку, ибо в сухом остатке,  в своей вере или неверии, по итогу, он мог только выбирать между напрасной гибелью и еще только начинающей расцветать жизнью.
Нет. Не напрасной. К меносам хладнокровие, - встряхнув головой, он кладет ладони на сжавшиеся, сведенные будто судорогой узкие плечи.
Она действительно очень маленькая.
- Нанао-тян, - присев перед ней, глядя спокойно и ласково. – Успокойся. Тише, тише, - худенькая спина вздрагивает, под прикасающейся к ней ладонью. – Все позади, - но впереди – самое страшное, самое тяжкое, куда страшнее холлоу и тяжелее осыпавшихся камней.
И не скажешь же уже ей – «тебе показалось», - в темноте позади них снова вздыхает под камнепадом святилище.
Поединок с холлоу случился так быстро, что даже сообразить не успели. В темноте, да так внезапно, он кажется дурным похмельным сном, и Кьёраку очень малодушно хочется, чтобы так оно и было. Чтобы открыть глаза – а Нанао-тян ничего не знает, и ни о чем не догадывается.
Он столько лет молчал об этом, оберегал эту девочку – явно или мнимо, и до ее вступления в Готэй, и после. И оберегал бы еще столько же, но шила в мешке, как говорится, не утаишь.
А всего-то стоило один раз увидеть в ней, подросшей уже, ее покойную мать, да спьяну проболтаться, - под неспешный, долгий выдох Кьёраку подхватывает Нанао-тян на руки. Может протестовать, может вырываться – менее крепко от этого держать он ее не перестанет.
Темный вихор собранных в пучок на затылке волос задевает по подбородку. Шарик Кидо погас, стало темно, но внизу загораются огни, и Кьёраку ощущает слабое колебание духовного поля – охрана и слуги поместья активировали барьер. А еще управляющий явно почувствовал присутствие своего господина поблизости.
- Пойдем. Холодно здесь, - холоднее на душе, и осенним колким воздухом ударяет по щекам, когда в сюнпо Кьёраку спускается по склону, к ограде поместья.
Сотни лет назад спуск по этому склону, пешком, не казался ему столь долгим, как сейчас.
Слуг в поместье немного – незачем, в общем. Управляющий, крепкий лысый старик в черно-белой рубахе поверх традиционного наряда, спешит навстречу своему господину. Девушка у него на руках удивления не вызывает, только вот нечасто господин заявляется в дом своих предков с таким серьезным лицом. Да что там – с лицом каменным, но управляющий, виду не подавая, низко кланяется, приветствуя, опираясь на палку с закрепленным на навершии фонарем.
- Кьёраку-доно. Добрый вечер.
- Вечерочка, Шигуре-сан, - голос у господина звучит так, словно тот пытается быть беззаботным, стоя на самом краю пропасти. Внимательные глаза старика скользят по бледному лицу девушки, что на руках у Кьёраку-доно… слишком молоденькая, необычно для него.
- Господин… - глаза его расширяются. – Неужели это…
- Да, - Шигуре служил здесь, еще когда Кьёраку был ребенком.
- Дочь господина, - поклон еще ниже. – Нанао-доно. Добро пожаловать, - старому управляющему пояснений не нужно. Если господин привел сюда свою племянницу, то это означает, то отныне она вхожа сюда. И обращаться с ней и к ней будут соответствующе.
Хорошо бы еще, чтобы под словами «дочь господина» Нанао-тян не подумала о господине Кьёраку-младшем – «а о старшем-то ей откуда знать вообще? – горькая мысль, под горький же вздох.
Она не может помнить эти стены, ибо покинула их совсем еще младенцем. Старший брат сгорел в течение нескольких месяцев после ее рождения, и Нацухико с дочерью покинула дом покойного мужа, согласно обычаю своей семьи.
- Можешь идти, Нанао-тян? – невозможно заставить себя опустить глаза на нее, сжавшуюся на руках. Идти? – увы, не показалось, камнями или чем там еще, ей задело ногу, и кровь сейчас пятнает рукав цветастого кимоно, словно неприятным воспоминанием.
Кругом них – ухоженный двор, засыпанный гравием, идеальные дорожки, росписи на стенах. Внутри - во дворе Кьёраку не задерживается – мягкий свет и небыстрое движение. Как же, господин явился. И… не один.
- Дашь мне минутку, хорошо? - она такая легкая и маленькая, что можно на локоть посадить, запросто. Другой же Кьёраку раздвигает фусума, одну за другой, безошибочно, по памяти.
А вот и темно-лиловые ирисы по стенам – роспись полупрозрачная, и зыбкая, как вода. Убрано, чисто, безжизненно.
Ничего не изменилось.
- Здесь когда-то жила твоя мама, - он полагал, что начать этот разговор будет намного сложнее, но слова идут неожиданно легко. Усадив Нанао-тян на татами, Кьёраку садится подле, глядя на взволнованные отблески ламп (успели зажечь) на линзах ее очков.

Отредактировано Kyoraku Shunsui (2018-10-08 11:32:03)

+2

11

Выпалила всё как есть и требовательно смотрит на капитана, впервые в своей жизни желая серьезно накричать на Кьёраку и, может быть, даже немножечко поистерить. Но Нанао никогда не позволяла эмоциям в полной мере взять верх над самообладанием. В конце концов, где это видано, чтобы четвертый офицер, девчонка, кричала на своего капитана? Если бы тому надоело её поведение, он бы давно уже сказал об этом.
А сейчас все немного иначе. Совсем иначе. Она требует ответы, ведь быть в неведении больше нет сил. Нанао ничего не даст знание о том, почему здесь стоит храм с символом дома Исэ, ничего ведь не изменится – так? Она как была четвертым офицером Восьмого отряда, так им и останется.
В любом случае, ей в это хочется верить.
И что же это за груз такой тяжелый, что капитан не может сказать ей сразу? Пытался отштиться – видно же, но сдался. Менос знает, что тому стало причиной, но каитан только положил свои большие ладони ей на плечи и велел успокоиться. Мягко и даже заботливо.
Ха, как будто бы она сможет.

Я чувствую, как бьется моё сердце, как набатом отзываются удары в висках и горле, словно большая часть моих органов стали пульсировать в унисон сердцу. И мне ужасно хочется пить, но не до того сейчас. Я намерена получить сегодня все ответы. Вижу, как капитан оттягивает момент, но я молчу. Терпения у меня, благо, хватает.

Пусть капитан и держит её крепко, но Нанао чуть схватилась за его кимоно, опустив взгляд. В её голову лезут совершенно разномастные мысли. Холодный ветер остужает пылающие щёки, а тишина так и давит. Нанао чуть не оглохла от того, как бьется её сердце.
Что может скрывать капитан? Почему он так секретничает и как, меносы поганые, он связан с мамой? Едва мысль успевает проскочить «а что если он…?», Исэ внимательно, с некоторым страхом смотрит на лицо Кьёраку, а тот серьёзен, как никогда. Вот дела, она только сейчас обращает внимание на то, каким грустным становится лицо капитана, если он не улыбается.
Это так странно…
Не к удивлению Нанао они оказались на территории поместья, но к её большому удивлению (начало диалога девушка пропустила мимо ушей), управляющий её узнал.

Я снова чувствую, как сердце заходится в бешеном ритме, я вскидываю голову, чтобы посмотреть на Кьёраку-тайчо, но он лишь согласно кивает. Не могу сказать почему, но я отпустила его кимоно и положила руку себе на живот. «Дочь господина». Но ведь Господин здесь он. И вот я испугалась уже.

Она боится того, что может сейчас услышать. Что, если капитан Восьмого Отряда Кьёраку Шунсуй-доно действительно её отец? Её родственник? Что это будет значить в конечном итоге?
- Да, - ранку на ноге она не замечает, даже не чувствует, как она кровоточит, а вот капитан заметил и потому, вопреки своему вопросу не ставит её на ноги и несет дальше. Она не смотрит по сторонам, старается дышать ровно и не думать ни о чем, чтобы не забивать себе голову. Однако, вопросы сами лезут в голову. Если он её родственник, почему её воспитывали супруги Накаяма? Да, несколько раз девочки из клана Исэ появлялись, но все равно особого участия в её жизни этот дом не принимал. Исэ словно сторонилась их. Однако, как бы часто она не спрашивала, про отца ей ничего не говорили.
Никогда ещё её не заботил вопрос о родственниках и о том, почему она росла у чужих людей.
Хотя, смотря на Кьёраку-тайчо, который любит женщин и любит выпить, ответ очевиден – ему не нужно было бремя, как ребенок (свой или чужой) в доме. Дедушка Такуми и бабушка Сачико были ей вместо мамы с папой, совершенно посторонние люди. Они просто были приближенными к дому Исэ.
Где, меносы драные, справедливость?

Он просит минутку.
Нанао только молча опускает взгляд. По крайней мере она добилась того, что хоть какое-то движение  началось относительно её вопросов.
Что же за секреты?
Мягко присев на татами, Нанао сразу же поджала ноги и мимолетно осмотрела комнату. И наконец-то услышала хоть что-то. Комната её мамы?
Сердце бьется так быстро, что сбивается дыхание, как будто Исэ пробежала весь Сейретеи при помощи шунпо. На щеках горит румянец, взгляд теряет привычную сдержанность, строгость. Её чуть потряхивает, но не от холода – от страха. От страха услышать ответы, но не отступать же! Нанао наклонилась вперед, облокотилась руками о татами перед собой, полностью игнорируя неудобство от ранки на ноге и щеке, от пыли на лице и линзах, взъерошенные волосы и выпалила вопрос:
- Кто я Вам?!

Отредактировано Ise Nanao (2018-10-08 13:07:53)

+2

12

Ирисы на стенах вздрагивают, по перегородкам идет звон будто бы – от надрывного, громкого, девчоночьего еще голоса. Шляпа-каса шуршит рядом соломой по татами; Кьёраку стискивает себя за лоб, глада мысленно, как же это все могло так в одночасье сложиться, покатиться в клятое Уэко Какое-нибудь, как вся безмятежность и спокойствие, с которыми он уживался все эти годы, в единый миг оказались нарушены его пьяной оговоркой.
«Будь оно все проклято», - смаргивает, выдыхая, под тонкий стрекот цветочков в заколках в убранных назад волосах.
Напоминание.
И сейчас он, не один век проживший, вынужден держать ответ перед юной девчонкой, которая, чтоб ему, имеет право знать.
«Прости, о-нее-сан. Я знаю, ты просила не говорить».
Потому что правда дома Исэ темна и ужасна, и может сломить ее, - он смотрит на Нанао-тян с болью. Такая маленькая, еще совсем ребенок. И никакая вера в легкость восприятия, что свойственная юнцам, не спасает. Нанао-тян не такова.
Его Нанао-тян не такова.
А улыбка сама тянется по лицу, неизменно тянет край рта, когда фиалковые глаза смотрят на него, требовательно и отчаянно. Отчаянно требовательно. Ладонь касается испачканной щеки, большой палец чиркает по ней; её длинные ресницы вздрагивают. «Оба они – в ней», - упрямство и гнев во взгляде – отцовские. Хрупкая нежность – матери.
- Ты – дочь моего старшего брата, Нанао-тян, - и он отнимает ладонь.
Молчание повисает, под какие-то шорохи через перегородки. Тени словно оживают, звуками, и на сквозняках колышутся, и чудится, что они шепчут.
О двоих братьях, что жили здесь и росли, один – готовясь воспринять наследие старинного клана, другой – отчаянно не желая для себя подобной судьбы.
О том, как один из них взял в жены девушку из клана проклятых жрецов, - «зачем ты вообще думаешь об этом?» - улыбается, Кьёраку-младший, ныне – и вовсе единственный, улыбается, думая о том, что Рю, Рюноске, и знать не знал о проклятии, а просто, однажды повстречав Нацухико, пропал. Как в свое время почти пропал и его младший брат – благо, хватило легкомыслия и иных увлечений с этим справиться. Иначе бы…
Тени шепчут, шелестят снаружи – это сад, на террасе в котором Сюнсую было так хорошо отдыхать.
Было что-то в этом, несмотря на неправильность, несмотря на запретное его влечение к жене старшего брата, все же… хорошее. Это походило на семью – Рю сильно смягчился после женитьбы, и ссор между ним и Сюнсуем стало гораздо меньше.
Их родители ушли из жизни слишком давно, Кьёраку не помнил их, и скорби утраты оттого не знал. О нем было кому заботиться, пока был ребенком; жизнь души-плюс долгая, многому успеваешь научиться, и ко многому прийти самостоятельно.
Он не переживал из-за того, что растет сиротой – он не имел родителей, и оттого будто бы их и не терял.
Но Нанао-тян…
- У него была замечательная жена. Твоя мама. Святилище в скалах, куда ты… - заканчивать не стал. Незачем напоминать и вспоминать, - было выстроено для нее. А когда мой брат – твой отец – скончался, она вернулась в свой клан. В твой, Нанао-тян – Исэ.
Вот и все, простая история. Оказалось ли этого достаточно? Сейчас станет понятно, - снова потерев себя за лоб, Кьёраку пошевелил плечами, сбрасывая разом и кимоно, и хаори, и слегка размял пальцы.
- Покажи мне свою ножку, будь добра, Нанао-тян, - как ни в чем не бывало. Будто бы и не называли ее тут «Нанао-доно», «дочь господина». Будто бы и ничего и не было.
Будто бы она и не в доме своего отца.
- Я, конечно, не йонбантай, но в кайдо тоже немного соображаю, - бледно-зеленая реяцу зажглась вокруг ладони, чуть светлее оттенка пояса хакама Кьёраку.
Вот и все.

Отредактировано Kyoraku Shunsui (2018-10-08 14:29:37)

+2

13

Он не говорит сразу.
Молчит, подбирает слова и трет лоб. Черт подери, как все это не похоже на капитана Восьмого отряда, который обычно всегда шутит, отмахивается и выпивает саке. Не похоже, чтобы он вот так сейчас сидел напротив неё – четвертого офицера, что даже не смогла создать асаучи – и не улыбался. Беззмерная грусть на лице Кьёраку появилась сразу, как только исчезла улыбка. Нанао никогда не задумывалась о том, какой он без улыбки. Эта легкая ухмылка, по-настоящему по-мужски очаровательная всегда привлекала женщин, девчонки смущались, хихикали и старались отвернуться на непринужденные комплименты капитана. Для Нанао, которая буквально выросла при нем чары Кьёраку были давно привычными.
Но сейчас он не улыбается.
И его лицо безмерно грустное, глаза полные печали и чего-то ещё, что сложно уловить.
Прикосновение к щеке оказывается неожиданным, пусть шинигами и видела, как капитан поднял руку, оно казалось даже почти каким-то лишним, но (очередное «но») Исэ лишь слегка прищурила глаза, чтобы в следующее мгновение снова смотреть на Шунсуя.
И вот он – ответ.
Вот оно то, что она ждала, то, что требовала от него и то, что требовала её собственная душа уже столько времени. Она не просто его родственника – племянница. Нанао опустилась, слушая слова Кьёраку и… едва смогла сдержать разочарования. Нет, дело не в том, что она его племянница, дело в том, что она не его дочь. Кто бы мог подумать, а?
Я слышу, что он говори, слышу, как тих и охрип его голос, я слышу, как из меня рвется то, о чем я не подозревала. Мне так хочется… накричать. Я никогда не думала, что смерть моих родителей так сильно на меня повлияла, но в то время, как у моих одноклассников были родители, родственники, дорогие им люди или воспоминания – у меня не было ничего. Я никогда не считала себя жертвой, просто прилежно училась, старательно работала и тренировалась. Как перестать думать, что я просто никому не была нужна?
- Нет, - сказала она на просьбу показать ногу и даже отодвинулась от Кьёраку – к меносам ногу!
В носу неприятно щиплет, на глаза наворачиваются слёзы, а в горле больной ком – скажешь слово и вырвется всхлипом. Исэ стискивает зубы, так, что желваки загуляли, решительно смотрит на Кьёраку, а тот пытается улыбаться.
Она теряется, отчего-то рыщет взглядом за спиной капитана, как будто детеныш дикого зверька – хочет сбежать. Действительно хочет сбежать, не хочет показывать свои чувства капитану. И воздух здесь такой затхлый вдруг. Жаркий, как будто Нанао дышит над самым костром.
«Вернулась свой клан. В твой, Нанао-тян, Исэ».
- Это не мой клан, - возражает она, чувствуя подкатывающую к горлу панику и злость, - я их не знаю. А они не знают меня, - возражает она с подростковой упрямостью и неожиданно вскакивает на ноги, как будто необходимо привычно смотреть на капитана сверху вниз.
- Единственные мои родственники – дедушка Такуми и бабушка Сачико! – она сжимает маленькие кулачки, чуть наклоняясь вперед, - Единственное, что я знаю, это имя моей мамы. Я не знаю своего отца, не знаю его имени, я ничего не знаю! – и все-таки голос сорвался, - Почему Вы ничего не сказали? Сегодня ведь кто-то из них умер, да? Он или она, да? Это нечестно, меноса в душу! – последнее она прокричала, зажмурив глаза, от всей души, но почти сразу испугалась самой себя. Что за не воспитанная девчонка? Дрянная, словно вылезла из Руконгая и смеет кричать на капитана.
Нанао прижала ладони к губам, ещё раз отступила назад от Кьёраку, пытаясь взять себя в руки и не дать сорваться окончательно.
- Почему Вы ни разу не появились у Накаяма?
Так легко обвинить весь мир в той боли, которая вдруг раздирает душу Нанао, о которой она не знала и, наверное, не узнала бы, если бы капитан утром не сболтнул лишнего.

Я хочу убежать отсюда.

+2

14

Не то что бы привыкать, когда на него кричат женщины, но такого, право, еще не случалось. И даже непристойные шуточки, что-де, женщины на него кричали по-разному, в голове застывают сейчас, когда Нанао-тян не успокаивается, когда надрывно повышает голос, когда…
«Она ведь действительно ничего не знает», - старики Накаяма хорошо хранили секреты. Как и клан Исэ – Нанао-тян лишь носила их имя, но к жречеству допущена не была.
Наверное, потому что наставлять ее было некому, или же из-за того, что не было преступлением, на самом деле, - словно не слыша криков, безмятежно опустив голову, Кьёраку вынимает из-за пояса меч, кладя их рядом с собой. И поднимает глаза на нависнувшую над ним, горящую отчаянным гневом племянницу.
Да, не четвертого офицера. Племянницу, ками-сама, как же тяжело и одновременно легко думать это слово. А вот к произнесению еще придется привыкнуть.
«Если она вообще позволит».
- Присядь, присядь, Нанао-тян, - встряхивает Кьёраку головой. Спорить и оправдываться он не то что бы не намерен – не будет. Ее боль – как колкие осколки, и его обязанность сейчас в том, чтобы принять их в себя. Как в ладони. Пусть сочится общая кровь.
- Не кричи так на капитана, а, - это – точно шутка. Кричи на капитана, с него не убудет, он заслужил. – Шучу, - и будет шутить. Потому что кто, если не он.
А она готова сорваться с места и убежать, несмотря на хромоту, невзирая на ссадину на ноге. В самом быстром сюнпо, на какое способна. И вместе с тем хочет ответов.
Но даже если дернется с места, далеко ей точно никто не позволит убежать, увы. Кьёраку хорошо помнит окрестности своего дома… проклятье, да никуда она не денется. Как не девалась все эти годы, пока находилась под его незримым присмотром.
Это не то противостояние, в котором ему надо побеждать. Он вообще не любит противостояний – «каждый неправ, едва начав» - но ничего не поделаешь, - и потому просто кивает малышке на дзабутон, который достает из шкафа рядом безошибочно.
- Сядь, пожалуйста, – а вот это уже почти приказ. Такой, которому четвертый офицер Исэ привыкла повиноваться – как обычно, любезный и мягкий, почти просьба. Словно завернутый в шелк клинок.
Шорох по татами. «Так-то лучше», - в горле у Кьёраку пересохло отчаянно, от недавно выпитого, и неизбежно тянет еще, но, увы – за бутылкой ему нынче не спрятаться, - племянница сидит напротив него, чуть поодаль, и он понимает, что отцовского – от Рю – в ней гораздо, гораздо больше, чем можно было раньше подумать и предположить. Да и просто увидеть, - «а разве я смотрел на нее  т а к?»
Смотрел по-разному. Но всегда знал, что с ней и как. Как она растет и учится, как взрослеет на глазах, становясь… да, все больше похожей на мать. Еще пара десятков лет – и вовсе расцветет, тревожа сердца мужчин таким манящим, влекущим строгим обаянием. Нацухико была другой, да подросток Сюнсуй и не задумывался о том, что в нем его привлекает. Не те мозги. И не тем думал, в челом-то, - немного неловко за себя того, ну да все мы когда-то были молодыми и глупыми.
Нанао-тян вот про себя так вряд ли думает.
- Почему, да… - скверное это дело, чтоб ему – перекладывать вину на тех, кого уже нет. – Потому что таков обычай твоего клана, - «твоего», увы. Хочешь ты этого, или нет, маленькая Исэ.
- И потому что так попросила твоя мама.
«Я не знаю своего отца, не знаю его имени, я ничего не знаю!»
- Его звали Рюноске, твоего отца, - «дракон». Огнедышащий и свирепый, полностью своему имени соответствовал. Но вместе с тем – великодушный и сильный духом, местами проницательный, а порой, на счастье младшего брата, восхитительно слепой.
Иначе бы еще давно понял, до чего младший увлечен его женой, и тогда дотла спалил бы его, чуяло сердце Сюнсуя.
- Кьёраку Теруо Рюноске, - задумчиво повторяет он. – Все называли его вторым именем, - и чуть усмехается, - а то и вовсе – «Рю». Дракон, - ей этого не хватит, с тянущей душу холодной печалью думается ему. Как вместить в короткое имя все?
- Когда он женился, я был еще студентом в Академии, - самому даже если вдуматься, то жутко становится, сколько ж лет назад оно было. Веков! – а еще и первый выпускник Академии, ставший капитаном. И, учитывая, сколько выпускников Академии капитанами уже стали, то можно ощутить всю тяжесть этих прожитых лет.
- Он служил в Первом отряде, имел звание офицера и любил твою маму. Он был хорошим человеком, - история самого клана Кьёраку пусть на сей раз останется вне этого разговора. Все это боевое наследие, к которому Рю так старался приучить, вручить, чтоб ему! – младшему брату, для Сюнсуя не имело значения. Как-то так вышло, что он пошел по своему пути.
- Но родство со мной тебя ни к чему не обязывает, Нанао-тян, - как не обязывало и раньше. – Все будет как прежде, - «я просто по-прежнему буду присматривать за тобой».
- А если захочешь, можешь запросто приходить сюда. Теперь это и твой дом, - тянет прилечь. Кьёраку опирается на локоть, потирает ладонью шею, слегка вздыхая. – Прости, прости, что раньше ничего не говорил. Видишь ли, - прямой взгляд в застывшие льдинками глаза, - я дал слово твоей маме.
«Но не потому что мне было все равно», - кажется ему вот только, что никакие оправдания здесь не помогу.
Так что пусть кричит. Пусть эти осколки выйдут из нее со слезами, с чем угодно. Боль пройдет.
Есть кому залечить ее, - по пальцам снова покалывает реяцу, и Кьёраку улыбается.

+2

15

Знает, на что давить, не иначе.
Нанао пристыдилась своего поведения. Супруги Накаяма растили её, воспитывали, чтобы она была достойной

(чего?)

в традициях и самую малость строгом воспитании. Нанао не подвела их ни разу. Только сейчас. Когда сорвалась и теперь стыдливо отворачивала голову, потому что не могла смотреть в глаза Кьёраку. Потому что он одернул её, как она днем поступила с теми двумя офицерами, затеявшими драку. Как же низко, невоспитанная девчонка! Никто в жизни её так не называл, это она сама от досады и понимания того, что права, когда так строго относится к себе. Она не имеет права кричать на капитана и его это «шучу» только больнее режет по сердцу.
И его приказ она выполняет нехотя, то и дело, посматривая за спину капитана – все ещё хочет сбежать. Но присев, слегка полубоком, держа ссадину подальше от рук капитана, Нанао сложила руки на коленях, чуть подняла худые острые плечи и слушала его. Слушала о том, как подобного просила мама, о том, что это обычай клана Исэ, о своем отце.
Но это все не её воспоминания.
Она хмурится больше обычного, в носу все ещё щиплет, губы чуть припухли, глаза красные, но ещё ни одна слезинка не черкнула по щеке, чтобы затем расползтись еда заметным пятнышком по идеально черной ткани косодэ. Она продолжает сжимает свои кулачки и продолжает сердиться. Даже не пытается скрыть дрожащую реацу – зачем? Капитан все равно все это почувствует. И его спокойствие, черт возьми, как же оно раздражает.

Кьёраку Теруо Рюноске, повторяет она мысленно, стараясь запомнить, о, зачем? Кому она скажет о том, что Кьёраку-тайчо её дядя? Да никому. Даже себе не позволит. Никогда.
А он все говорит о том, каким был её отец, значение его имени, когда поженился, где служил… как любил её маму. Если подумать, то даже Нацухико не говорила Нанао о её отце. Пускай девочка, мало помнила мать, но кое-что, какие-то крошечные крупицы образов и разговоров остались. Она пыталась ими дорожить, но в последнее время, эти образы только причиняли боль.
И сегодня так особенно.
Ох, лучше бы капитан не говорил про ничего не обязующее родство – Нанао резко повернула голову, цепляясь взглядом за лицо Кьёраку. Он расслаблен, потирает шею, опирается на локоть. Как будто они тут говорят не о секретах, а ждут, когда им принесут чай.

«Я дал слово твоей маме».

- Поздравляю, - неожиданно сдержанно процедила Нанао, внутренне ужасаясь собственной злости, ведь откуда? Откуда она могла взяться? Е родители мертвы, её воспитали удивительно любящие люди, ну, тогда отчего так больно? Очего хочется разорвать косодэ, вскрыть грудную клетку и вырвать сердце, отдать его пусть тому же Кьёраку и сказать «заберите, оно безмерно болит». Отчего же ей так больно?
Реацу дрожит, будто водная гладь под летним дождём, быстро, мелко, без остановки.
И её руки тоже дрожат, крепко сжимаемые в кулаки.
- Вы сдержали слово, - закончила она, едва сдерживая слёзы.

Я не хочу, чтобы он видел меня такой. Не хочу ничего больше слышать ни о Рюноске, ни о Нацухико – я не знаю этих людей. По каким-то причинам они оставили меня, оставили, умирая. Почему я упрямо думаю, что должно было быть не так? Почему я так наивно тянусь к несуществующим воспоминаниям о более-менее нормальной семье?
Лучше бы он соврал.
Честное слово, лучше бы сказал, что я ему не племянница. Было бы проще. Я бы... порадовалась.

И все-таки хочется накричать ещё раз, от души. Но при чем здесь Кьёраку-тайчо? Он не обязан был заботиться о Нанао и она пытается вдолбить это в свою голову, чтобы угомонить эту странную подростковую злость. Чтобы держать себя в руках, ведь нельзя, просто нельзя быть такой.
Нанао пытается загнать весь этот гнев поглубже, ведь уже утром она сможет пойти на тренировочную площадку для кидо и уничтожить там хоть все мишени, пока реацу не истощится и пока она не сможет стоять на ногах без чьей-либо помощи. Она не будет гореть своей злобой перед ним, нет.
Он – капитан Восьмого отряда.
Её капитан.
А она всего лишь четвертый офицер.
- Когда я спрашивала о том, кто мои родители, про маму мне говорили лишь имя, которое я и без того помнила, что она была жрицей клана Исэ, которых я не интересовала, - девушка повернула голову к капитану и все ещё сильно хмурясь, так, что её глаза превратились в щелки, продолжила говорить, - когда я спрашивала, кто мой отец, все молчали в ответ. А я все думала, чем я провинилась, что никто не говорит даже его имени. Может быть, я родилась по ошибке? Меня воспитывали чужие люди, - медленно проговорила она, как-то ещё умудряясь не вкладывать в каждое свое слово злость, - и никому не было до меня дела. Когда я не смогла создать асаучи, я только убедилась во всем этом.

Вот и умница.
Нашла причину собственной злости – слабость. Та самая слабость, что то и дело преследовала её, как бы сильно Нанао не старалась учиться, она все ещё оставалась шинигами без духовного меча. Да, в отряде её уважают, боятся, но это не умаляет детских обид и комплексов.
- Я просто никому никогда не была нужна. Так что изм…
Не договорила, не смогла. Не захотела. Нанао отвернулась к стене, натягивая рукав косодэ, чтобы немедленно остервенело вытеретеь предательски сорвавшиеся слёзы из-под очков и пытаясь унять пробивающуюся наружу икоту.

Мне совершенно не нравится этот день.
Никогда не думала, что могу быть такой.

+2

16

«Плоховато сдержал», - на племянницу Кьёраку глядит со смиренной нежностью, чуть вздернув брови. Яд, сочащийся в ее голосе, его не задевает – это как если бы еще молодой листок плюща попытался бы ужалить, или котенок тронул за палец зубками – ощутимо, но не больно. А даже если и больно, то виду показывать незачем. Уйдет – растворится – утихнет, как бывало всегда. Сейчас ему бы этот комок боли разгладить, что словно скомканная бумага.
Кьёраку не перебивает Нанао-тян. Полуулыбка на небритом лице застывает, спокойная, как и взгляд – немного сквозь, к тому, что осталось далеко за веками прожитых лет. За мирным течением жизни, в которую Сюнсуй не особо совался – у Рю и Нацухико все было благополучно, а у него появились свои дела и заботы. Бесконечно приятные местами, ибо служба в Готэе оказалась не так уж плоха. Симпатичных сослуживиц кругом было достаточно, саке шинигами наливали везде, были друзья. А юношеские глупости постепенно выветривались, к вящему удовлетворению. И спустя какое-то время он даже полюбил, будто заново, стены дома, в котором вырос. Здесь царили мир и спокойствие – как и в душах обоих братьев, наконец-то оказавшихся способными поладить. «Столько-то времени спустя».
Но Нанао-тян нет до этого никакого дела, - она даже не смотрит на того, кто оказался ее дядей. Боль ее – словно хлесткий дождь на резком осеннем ветру, вздрагивает, вместе с реяцу, которую девочка не контролирует. И ирисы на бумажных стенах тревожно трепещут, тонкие деревянные перегородки дрожат. Слуги не сбегутся, но подобного беспокойства… хватит, нет. «Незачем», - мелочь, в которой непутёвый дядюшка может помочь своей несчастной племяннице. Короткое мгновение – волна собственной духовной силы накрывает колотящуюся и дрожащую реяцу Нанао-тян, словно теплая ладонь.
Вряд ли она позволит так к себе сейчас прикоснуться, напуганный маленький зверек, - всхлипы ее ударяют по сердцу, словно ударом меча. Вакидзаси вздрагивает, с тревожным звоном задевая гардой по гарде лежащего рядом тати – малышка отзывается на слезы Нанао-тян, словно живое сердце. «Асаучи», - горько усмехается охана, и горечь этой усмешки Кьёраку ощущает во рту, точно желчь.
«Ты была нужна», - половицы под татами едва слышно скрипят. «Мне», - одним осознанием того, что она существует. Незачем обманываться, не так уж и часто Кьёраку всерьез задумывался о своей племяннице. Как не задумывается человек о том, как дышать, смотреть, или ходить.
После смерти Нацухико она внезапно и естественно стала частью его мира, но не центром. И о том, как она растет у стариков Накаяма, и об ее успехах и неудачах в академии – обо всем непутёвый дядюшка знал.
И именно его приказом она была приписана к хачибантаю, вопреки собственному желанию.
Лиза-тян, наверное, сохранила кое-какие воспоминания об этом, - тень пробегает по лицу хачибантай-тайчо, когда он все же поднимается, подхватывая с пола цветастое кимоно.
Никуда она отсюда не денется, - цветастый шелк, ни разу не матерью пахнущий – саке, табаком и мужчиной, ложится на сведенные вздрагивающие плечи.
«Асаучи», - уже не отголосок резкого движения оханы – собственные мысли. Сколько еще боли придется ей перенести, ни в чем не повинной девочке? – он печально улыбается, кладя ладонь на взлохмаченную макушку.
- Ты не одна, Нанао-тян. И никогда не была одна. Я всегда присматривал за тобой, - увы, к неверию в этих глазах он готов.
«Прости меня, о-нее-сан», - некому слышать. И некому прощать.
- Твоя мама просила меня и об этом, - не напрямую, но в каждом слове Нацухико, в ее молящих глазах читалось – «защити».
«Дай ей жизнь, которой не знала я», - о чем эта женщина догадывалась, и что знала в то время, когда он стоял перед ней уже не мальчишкой, но взрослым мужчиной? – осталось известно только ей. Как и то, что младший брат покойного мужа ей не сумеет отказать. Он и не смог. Принял проклятый меч клана Исэ – не напрасно порой пеняли Сюнсую за добросердечие, излишнее, боком выходящее. И как понять здесь, вышло ли оно боком? – а, будь все это проклято.
«Уже – проклято», - сам себе отвечает, осторожно привлекая племянницу к себе. Белый лоб утыкается в плечо, очки задевают по шикахушо, и он осторожно снимает их с залитого слезами личика, кладя рядом.
- Нанао-тян, - ласково, в глаза ее глядя. – Незачем плакать, четвертый офицер, - сейчас впору себя возненавидеть за то, что говорит. Ибо Кьёраку знает, с какой легкостью сейчас способен манипулировать этим юным и незрелым сердцем. Какие нужно говорить ей слова, чтобы поверила, как и куда направлять. Он всегда направлял Нанао-тян, не управлял – но показывал путь. А торной свою дорогу она делала уже сама.
И стыдно за то, что дышится легче, что на этих хрупких плечах теперь лежит груз проклятой семейной тайны, который вскоре станет еще тяжелее. «Меч», - этот пытливый ум докопается до истины, непременно. А Кьёраку не сумеет ей отказать, - он улыбается, поглаживая девочку по спине, вздыхая.
Ничего. Ничего, все это преодолимо.
- Нет такой беды, в которой я не смог бы помочь тебе, Нанао-тян, - противореча себе, и смеясь над собой за сказанное давеча – дескать, родство ни к чему не обязывает. «Снова улизнуть решил, а?» - как от самого себя-то уйдёшь, как…
Как же бросить свое, особенно сейчас, - хочется попросить прощения, но слишком много причин для этого. Слова теряются.
Но не объятья.

+2

17

Лицо обжигает так, как если бы Нанао смотрела сверху на горящую свечу. Нос неприятно щиплет, а из глаз уже во всю льются слезы, а сдерживаемые рыдания пока удается придержать при себе. Нанао росла у стариков Накаяма, постоянно безмолвно принимая простой факт – она из дома жрецов Исэ, её мать была оттуда, а отец умер давно, вскоре после рождения девочки.

Несколько раз девочки из клана Исэ приходили к Нанао, но как правило, они немного играли, будучи ещё детьми, а потом больше не приходили. Наблюдение за собой она ощущала целой толпой пар невидимых для неё глаз. Но рядом по-прежнему были только дед и бабушка. Она много раз спрашивала о своем отце. Много раз спрашивала есть ли у неё кто-нибудь ещё, кроме клана Исэ. Но всегда натыкалась на молчание, а улыбку, примерно ту же, что всегда играет на лице Кьёраку.

А потом она перестала спрашивать, тихими вечерами задаваясь новым вопросом – в чем она виновата, что её отдали чужим людям? Этот вопрос в итоге оказался похоронен под грудой новых знаний, под стремлением доказать всем им, что не считаются с ней, что она не ошибка. Что она сильная, что она может достичь высот не смотря на неверие остальных родственников. А ведь они наверняка же есть, считала Нанао. Если бы она была с Руконгая – другое дело, но если её фамилия Исэ – клана жрецов, значит отец наверняка был из какой-то семьи.

А оно вот оно что вышло.

Его реацу чуть давит на неё, унимая дрожь в груди.

Почему я расстраиваюсь из-за того, что Кьёраку-тайчо мой дядя? От того, что на вопросы рода «почему вы меня оставили?» уже никто не ответит. Дядя не отец. Но он единственный родственник, получается. Не должно ли мне было стать легче после сказанного им? Я не ощущаю легкости, я злюсь. Не важно о чем там просила мама, она умерла! Оставила. Зачем держать слово перед мертвой женщиной, когда я вполне себе  жива!

Ощущение теплого кимоно на плечах заставляет вздрогнуть, сильнее зажмуриться, опуская взгляд и прижимая к губам рукав формы. Помнится, как-то раз, вскоре после того, как её отдали супругам Накаяма, Нанао с любопытством наблюдала за тренировками шинигами недалеко от дома, где они жили. Её восхитила угольно-черная форма, умение шинигами владеть своим оружием, их четкие движения и свист разрезаемого воздуха острым клинком. Дедушка сказал, что она тоже так сможет. Он вдохновил её стать шинигами, не быть жрицей в клане, к которому она не тянулась и на немой вопрос фиалковых глаз «можно?», он кивнул.

Ладонь Кьёраку горячая и большая, накрывает макушку Нанао, заставляя её чуть сгорбиться, поднять узкие плечи и вжать в них голову, как будто сильно в чем-то провинилась и сейчас на неё должны были обрушиться ругательства и крики. Но это же капитан Кьёраку, тот самый, который слишком любит женщин и тот самый, который сейчас обрушил на её голову всю правду. Она его племянница. И говорит, что она никогда не была одна. Что-то внутри хочет протестовать, хочет ударить его по руке, смахивая её, хочет отстраниться и скинуть его кимоно, неожиданно приятно пахнущее смесью табака и саке. И она поднимает полный слёз взгляд на капитана, и в них… нет неверия. Напротив, Исэ как будто спрашивает «правда?».

- Она… ош…ошиблась, - сдавленно, преодолевая икоту говорит шинигами, изнутри кусая щеку. Нанао словно потеряла былую брвоаду и послушно чуть придвигается ближе, утыкается лбом в сильное плечо, то и дело сжимая кулаки, опираясь о свои колени и так же послушно позволяет снять очки с лица – они и правда мешают. Четвертый офицер.

Меньше всего она сейчас похожа на четвертого офицера, скорее на потерянного ребенка. И слова про офицера не возымели ровно никакого эффекта, как и следующие. Нанао только толкнулась ему лбом в плечо – снова – только она не как кошка, не просила ласки, не просила защиты, и лишь пыталась сдержать рыдания, что то и дело норовили вырваться из содрогающейся груди. Исэ стукнула кулачком по груди Кьёраку, несильно, едва для него заметно. А затем ещё раз и ещё.

- П…очему Вы… р…аньше не сказали? – кое-как успела спросить она, ухватываясь за форму Кьёраку, ещё ближе придвигаясь, послушно, под легкое поглаживание по спине, желая сжаться в комочек и больше не имея возможности держаться. Худенькая грудь падала и вздымалась, а с губ таки сорвался шумный всхлип.
Да к меносу их всех. Несколько сдавленных всхлипов сменились полноценным рыданием и подкрадывающимся облегчением, уже сейчас вздыхать становится легче, как после дождя в летний знойный день. Только все равно где-то в груди болит сердце. Все это время столько заблуждений о собственной жизни и сейчас Нанао ощущала себя такой… голой.

На плече Кьёраку ткань стала уже неприятно влажной. И даже ранка на ноге стала немного подёргивать.

Почему он раньше не сказал?..

+2

18

Сердится, - удары кулачком по груди не чувствуются. Бабочка бы прикасалась явственней – в один из таких ударов Кьёраку просто перехватывает кулачок, слегка сжимая его, посмеивается – то ли про себя, то ли вслух. Не имеет значения.
И ирисы на стенах словно выдыхают с облегчением, встряхивают головками, перешёптываются под монотонный дробный звук. «Дождь никак?» - он самый, зашелестел по черепице, вплетаясь в негромкую мелодию осени, в шуршание увядающего сада, и постукивающих стеблей бамбука.
Нацухико любила свой сад, - а ведь и даже думать легче о ней становится. Уже менее запретно, - «не тайчо-сану о таком думать, а!» - весело скалится что-то в груди, и Кьёраку ласково поглаживает племянницу по вздрагивающей спине, по выступающим позвонкам. Худенькая – подросток еще, в пору не вошедшая, маленькая совсем.
«Потому-то раньше и не сказал, что ты маленькая», - но шепчет что-то внутри, неумолимо, как осенний дождь – «ты не можешь знать все». Юные сердца гибки и сильны, словно стебли бамбука, - те отзываются согласным перестуком из-за перегородок. И непредсказуемы, - по черепице ударяет резким порывом ветра, и  частым дождем, словно какой-то ками обронил пригоршню воды прямо на поместье Кьёраку, дескать, смойте всё это уже. Все это темное прошлое, гнетущее, угрюмое.
Точно слезы – водой, - маленький подбородок мягко приподнимают жесткие пальцы.
- Ну, Нанао-тян, -  с ее сырых ресниц срываются капли. – Я ведь уже сказал тебе. Твоя мама попросила меня молчать. Знаешь, тогда она… - дыхание коротко сбивается, - не предполагала, что с ней что-то может случиться. Она думала, что все успеет рассказать тебе сама, - о, насколько же все глубже кроется. И пахнет, словно лежалый труп, зарытый в цветущем саду, - Кьёраку коротко прикрывает глаза, слыша свист ветра в глазницах черепов, сквозь которые прорастают и умирают на пропитанной трупным ядом почве цветы – прекрасные и смертоносные. Как шепчут они, кивая мертвыми головками, на сухом веру, как шелестят и перешептываются о тайнах, о спрятанных в глубине теней бриллиантах.
Маленькие руки цепляются за косодэ, и в грудь упирается жаркое дыхание. И горячая щека, - Кьёраку коротко касается высокого белого лба. Аж запекло ладонь, и оно немудрено, после такой-то встряски. «Не заболела бы», - озабоченно думается.
А еще неплохо бы послать в отряд джигоку-чо. Но Шигуре, наверное, этим уже озаботился.
- Негоже такой прелестной девушке, как ты, лить слезы, Нанао-тян, - тыльной стороной кисти он проводит по горячей и влажной щеке. – Пойдем.
И где умыться, найдем, и чаю – дабы успокоиться, и саке для господина – чтобы дух перевести. Ночь предстоит долгая и тяжкая, с непростыми разговорами, но Кьёраку, как никто другой знает, что время лечит.


Над чашкой поднимается вкусно и прохладно пахнущий парок. Шигуре немного поколдовал с чаем, добавив туда каких-то успокаивающих трав. Оно и к лучшему, если Нанао-тян сейчас сомлеет. У беспокойства за нее есть имя – Катен Кьёкоцу, что по-прежнему лежит подле Кьёраку. Рукоять вакидзаси по-прежнему кажется горячей, словно гладкий лоб.
Ему принесли саке, и закуску, точно так же, как перед Нанао-тян бегут зеленоватые круги в чашке чая, и стоят никуманы. Перекусить сейчас – самое то.
Вот как-то… и все, - под короткий вздох саке льется в сакадзуки. Не пьянства ради, успокоения для. Пил бы сейчас саке, словно воду, и не сумел бы напиться. Снова, режет и жжет старая мысль – «этот день, этот день».
В этот день Нацухико покончила с собой.
А ее дочь сейчас перед ним – красивая такая, выросшая, на мать отчаянно похожая, - Кьёраку прикрывает глаза, делая глоток саке. Залиться бы и забыться, но эти глаза цвета фиалок не дадут.
Не позволят, - и ему это почти нравится. Что-то, что заставляет чувствовать себя живым, нечто, недовольное тобой. Не смирившееся. Уважающее – но возражающее.
Не принимающее тебя таким, какой ты есть – как и ее отец, Нанао—тян не собиралась, ох, явно не собиралась смиряться с дядюшкиными недостатками и недомолвками.
- Тебе лучше, Нанао-тян? – а снаружи, под шелест и дробный перестук дождевых капель постепенно идет ночь, тяжелая и непроглядная. – Как нога? – ей и бинты принесли бы по первому зову, если бы просила, но сидит она так, что не видно перевязки.
- Спрашивай… если хочешь о чем-то спросить, - кажется, теперь он готов к любым вопросам.

+2

19

Это все так по-детски.

Так глупо и бесполезно, что Нанао послушно сдается, как только капитан ухватывает её маленький, пр сравнению с его рукой кулачок. Она сама не знает, почему плачет, почему вдруг так больно, почему она, та, кто всегда серьезен и следует субординации сейчас вышла за собственные рамки? Он просил не плакать четвертого офицера своего отряда, однако, её сейчас здесь нет. Сейчас Исэ Нанао-тян даже не его племянница, она просто запутавшаяся девочка, которая осознала ту потерю, что была в её жизни так много лет назад.

По крыше барабанят капли дождя, вот бы сейчас выйти в сад и постоять немного под холодным, точно студёная вода осенним ночным дождем. Он бы унял жар на щеках и лбу, унял бы жажду и подарил бы свежесть. Воздух в этой комнате кажется таким затхлым.

Когда рыдания сменяются всхлипываниями вперемешку с икотой, Кьёраку заставил Нанао посмотреть на него, касаясь её острого подбородка. Хотела бы она прекратить, да слёзы сами льются! Впервые в жизни она плачет. В детстве как-то не приходилось – всегда была слишком серьезной.

Никогда не приходилось чувствовать такой заботы, хотя бабушка и дедушка любили её как родную. Она чувствовала это. И оттого прикосновение тыльной стороной ладони капитана к влажной девичьей щечке остается таким… важным? Отчетливым и прочно оседает в памяти.

От икоты удалось избавиться далеко не сразу и лицо сбрызнуть холодной водой, чтобы хоть унялся жар немного. На её кроткое «спасибо» слуги кланяются. И Нанао понимает – ей это не по нраву. Ни вот этого «Нанао-доно», ни поклоны вместо стойки «смирно» и громогласного и четкого «есть». Она не будет здесь жить, нет-нет.

Когда я снова оказываюсь в комнате мамы, я только сейчас осматриваю ей. Почему-то, меня не удивляют ни ирисы на стенах, ни их цвет. это как будто само собой разумеющееся. Может быть, и я такой бы выбрала рисунок, кто знает.
Чуть прихрамывая
(боль терпимая, стараюсь наступать так, чтобы не болело больше)
я снова сажусь к стене, но на этот раз сгибаю ноги в коленях, чтобы обнять их и уткнуться подбородком в коленки.
Как будто это моя защита от всего остального, что я могу здесь услышать.

Щеки ещё горят, да и румянец с них не сошел, как и глаза оставались ещё покрасневшими, а голос чуть осипшим. Хотя, последнее она узнает, только когда негромко заговорит вновь пьющему капитану. Кимоно аккуратно лежит в сторонке, на нем хаори, перед Нанао стоит чашка с горячим чаем и никуманами. Но она не хочет есть или пить, более того, сейчас и кусок в глотку не пролезет. Честно говоря она устала, голова разболелась так, что набатом и колокольным звоном там отдавалось даже малейшее движение глазами. Хотя, куда смотреть-то? На Кьёраку – стыдно, из-за своего поведения. А потому Нанао остается сидеть и разглядывает чашку с чаем, к которой так и не притронулась.
Первым нарушает тишину капитан. Дядя.
- Да, - сипло отвечает Исэ, немного приподняв голову от колен, на следующий вопрос она отвечает мимолетно, не обращая внимания на то, как на самом деле горит царапина, на пятно крови, пропитавшей таби, только негромко сказала, - хакама порвала.
Вот же ж великая беда!
Порвала хакама.

Не знаю, неправильно это, но мне кажется, что лечить ногу сейчас как будто лишнее. Чувство того, как ранка болит и щиплет, словно доказывает мне, что это все по-настоящему. Как будто я заслужила это. Глупо, знаю. В конце концов, я в этом смысле действительно глупая девчонка.

Разрешение задавать вопросы оказалось очень неожиданным. Нанао встрепенулась, впервые за последние полчаса смотря в глаза капитана, которые через очки она видит очень ясно. Но что ей спросить? Кажется, вопросов действительно было много: каким был ей отец, какой была её мать, почему её заколка у него и кимоно… но вместо этого наружу просится другой вопрос. Негромкий, но не менее важный:
- Как они умерли? – спрашивает Нанао, а у самой сердце так колотится, что кажется, будто бьется о рёбра с гулким звуком, того и гляди само откроет грудную клетку, как створки ворот бараков восьмого отряда по утру.

+1

20

И не есть, и не пьет, - Кьёраку пододвигается чуть поближе, покачав головой. Так дело не пойдет. Юным девушкам необходимы силы, дабы расти, и становиться еще красивей. Чтобы слушать истории о прошлом – чудом прошлом, и оказаться способными понять их. Принять вот вряд ли – для принятия придется слопать куда больше никуманов, и выпить побольше чая, - он подбородком указывает племяннице на чай.
- Выпей все-таки, Нанао-тян, - у него у самого в горле пересохло как-то стремительно. Хотя и к такому вопросу он был готов, - «ох и умеешь же ты их задавать».
- «Они»… - даже уточнять не стала. Но короткое это слово о многом говорит ее дяде. «Мои родители» - это те, кого истинно считаешь таковыми. Но ее единственные родственники, как сказала сама – старики Накаяма. Неприятная правда, но, с другой стороны, откуда взяться чему-то другому?
«Хоть бы мать помнила, немного», - он помнил внимательный детский взгляд, скользящий по облакам и пионам, что на шелке, покрывающем его плечи. Лежит сейчас, кстати, поодаль, сложенный аккуратно. Словно незримое присутствие своей прежней обладательницы, - Кьёраку отодвигает столик (кувшинчик саке тонко цокает о сакадзуки), и достает с нижней его подставки тонкую трубку, и набивает ее, в неторопливом молчании?
- Тебе не рассказывали, да? – над пальцем загорается огонек реяцу, теплеет – и табак в трубке затлевает, просветившись огнем изнутри. Затяжка. Язык пощипывает горечью, и досадой на тех, кто воспитывал Нанао-тян. Несильной, но…
Ладно. Лучше уж молчание, как видно, нежели какая-то ложь. Лучше не знать, чем оказаться обманутой – «так ведь, Нанао-тян?»
И вот как самому Кьёраку сейчас со всей это правдой совладать, тот еще проклятый вопрос.
- Твой отец… - глоток саке неспешный, как это слово – «отец». И ведь вроде всегда воспринимал брата Рю как отца Нанао-тян, но вслух о нем заговорил едва ли не впервые. Хотя…
Нет, одной столь же прекрасной, сколь и любопытной женщине он однажды проговорился, - легкой полуусмешки не сдержать. Вернее, это она его прижала с требованиями ответов, и это было в чем-то забавно и пикантно. Кажется, его немного ревновали, по части появления Нанао-тян. Как если бы едва появившаяся в отряде выпускница Академии оказалась его дочерью.
Не дочерью – но родной кровью, как бы то ни было. Своих детей, несмотря на все похождения и приключения, у него не было – ну или он о них не знал. Хотя, случись подобное… понятия не имел, как бы поступить. Стал бы смотреть по ситуации, все же – вот как сейчас.
А ситуация такова, что слова предательски теряются.
- Мой брат заболел вскоре после твоего рождения, - бывает и так, права ведь, Нанао-тян? Умирают и души-плюс от болезней, и шинигами. – Справиться с болезнью, увы, не сумели. Ни он, ни… никто не смог, - «простая история», - слова отчего-то почти спасительно мерцают в виске, прежним похмельем, что ли? – но в легких саднит отчего-то, и уж явно не от табака.
- Он… - «нужно ли ей все это?» то, что Рю говорил с сожалением, что вынужден оставить их. Даже его, младшего брата, непутёвого балбеса. Только об этом он говорил, скорее, по привычке, - на сильном жесткой лепки лице, тогда уже осунувшемся, играла слабая усмешка. Понимающая, дескать, хоть ты и непутёвый балбес, младший брат, но положиться на тебя можно.
«Не нужно было», - все это – ему, Сюнсую, теперь досталось сполна. И просить Нанао-тян разделить с ним этот груз невозможно. Предел ее сил невелик. А ее дядя – «дядя! « - отдается со смешком внутри – уж как-нибудь справится.
- Он сожалел, что оставляет вас с о-нее-сан, - выделил голосом, подчеркнуто, по-родственному, - одних.
Сильная, долгая затяжка. И залпом допитое саке.
- Выпей свой чай, Нанао-тян, пока он горячий. И набрось на себя кимоно, ладно? Снаружи холодно, – ирисы на стенах испуганно шумят, когда Кьёраку поднимается в полный рост. – Я должен что-то тебе показать, - лежащие рядом дайсе мертвенно холодны, когда резким движением уходят за пояс. Створки сёдзи, ведущих в непроглядно-черную осеннюю ночь, слегка приоткрываются, и разгоряченного лица касается дыхание палой листвы и дождя, что шепчет неумолчно, словно оплакивая то, что уже не вернуть.

Отредактировано Kyoraku Shunsui (2018-10-10 02:26:40)

+2

21

Это не протест, не глупое нежелание не подчиняться, не детский вызов, нет. Просто Нанао чувствует, что ей и кусок в горло не полезет. А Кьёраку настаивает, придвигается ближе, просит выпить чай и закуривает. Легкий по началу, а затем терпкий запах табака наполняет комнату, струйка дыма уверенно поднимается вверх, напоминая о потухшей свече в библиотеке в те вечера, когда они с Ядомару-сан вместе читали.

Дымок завораживает, щекочет нос, а Нанао послушно берет в руки чашку, смотря на отражение своих глаз в ней: ну и видок ей-Богу. Веки ещё немного припухлые, как и губы, которые ещё и горят. Неприятное чувство, хочется вдохнуть холодный воздух.

Капитан снова не торопится рассказывать, лишь повторил это безликое «они». Да, ему, наверное, обидно подобное слышать по отношению к тем людям, которых знал. Рюноске был его братом, а Накацухико была женой его брата. Эти люди были частью его семьи, но не её. Исэ вновь застыдилась того, что сказала в порыве недавно. Надо будет извиниться за это. Обязательно.

На вопрос она лишь мотнула головой, забывая о чае в своих руках и полностью обращаясь в слух, пристально смотря на капитана, самую малость хмуря брови. Было легкое ощущение того, что капитан все равно ещё скрывает что-то. Его рассказ был таким поверхностным, чуть больше молчаливого «твой отец мертв», которое она услышала в далеком детстве. И ей это, ну, совсем не нравится. Уж если начал говорить, почему бы и не говорить все? Однако, Нанао молчит и только слушает о той неведомой болезни, которая погубила её отца.

«Отец» - слово таящее в себе какой-то могучий образ, который она рисовала в детстве, без лица, с гривой каштановых (почему?) волос, в просторной рубахе, несомненно бледный, но все равно могучий. Почему так? Исэ никогда не могла ответить на вопрос даже самой себе. Сейчас, думая о человеке с именем Дракона шинигами упорно видела бледное лицо Кьёраку. Разумеется, Нанао понятия не имеет о том, как выглядит (выглядел) его старший брат, но наверняка ведь они были похожи.

Да только никак не получается хоть как-то изменить в воображении лицо капитана. Может быть у того были брови другие или нос. Я не знаю и потому в голове все равно вижу лицо капитана Кьёраку. Это неправильно.

На очередной призыв выпить чай, с горьким выдохом Нанао пытается сделать глоток. Чай пахнем мятой, но отчего-то горчит во рту. Не выдержав такого издевательства над самой собой, Исэ поставила чашку обратно и виновато посмотрела на капитана. Только говорить ничего не стала, лишь едва заметно пожала плечами.

И что он захотел ей показать?

Уж не холодный камень с высеченным на нем именем Рюноске? Однако, Нанао послушно накидывает кимоно, продевает руки в широкие рукава и скептично смотрит, как длинная ткань будет волочиться по полу. Голову при каждом движении прошивает неприятная острая боль, как если бы кто-то хотел ввинтить ей в висок какое-нибудь напоминание. Девочка чуть приподнимает полы кимоно.

- Капитан Кьёраку, - выпалила она, волнуясь и понимая, что надо извиниться за свое поведение и за все те слова, что успела наговорить, но вдруг осеклась. И растерялась, что не происходило с ней уже давно. Её вырвали из зоны комфорта, Нанао теперь как заяц в большом поле – понятия не имеет в каком направлении ей двигаться дальше. Было так спокойно и хорошо в своем замкнутом мире, стоящем на уверенных ступенях: учеба, служба в Готей 13 и поддержание дисциплины. Теперь ко всему этому добавилось вот это все.
И как с этим быть?

- Нет, ничего, простите, - чуть отведя взгляд в сторону говорит она, сцепив руки перед собой.

+2

22

Дождь и сад пахнут сыростью, мокрой землей, палой листвой. Слуги убирают здесь, ведь иначе-то никак, но в сгустившейся ночи, на холодном воздухе, запахи чувствуются еще отчетливей, чем днем. Пахнет не только палой листвой, но и умирающими цветами. Душновато, терпко и почти сладко – так, что хочется вдохнуть полной грудью. Еще и еще, по саднящим от табака и горечи легким.
Несколько капель срывается с крыши, падает на лоб, когда Кьёраку оборачивается на племянницу – совсем крошечную в материнском кимоно, которое ей велико, но на миг ставшую такой похожей на Нацухико.
«Милая моя Нанао-тян», – это не выпитое в нем говорит сейчас, а отпущенное.
Даже если малышка не простит его за содеянное, это… вряд ли изменит отношение к ней. Нанао-тян непримирима, но ее дядюшка терпелив, и не мытьем, так катаньем добьется ее расположения.
«Ты еще ничего не сделал, но заранее уверен в неуспехе?» - леденящим душу тихим шелестом отзывается в нем звук выходящей из ножен катаны, и левая рука чуть вздрагивает, стискивая дайсё – они на месте.
Никогда прежде так не обескураживало, поди ж ты, - охана хранит угрюмое стальное молчание. Напряглась и малышка подле нее – это их тайна, это их суть. И его, - «Сакураносуке», - шелест и звон уже предостерегающие.
«Простите меня, мои леди», - с улыбкой, глубоко внутрь себя обращенной, искренне и тихо произносит Кьёраку. «Я не могу поступить иначе», - и улыбка остается на его лице, когда он оборачивается на неловкое обращение. Не ожидал, но странно резануло по сердцу это, одновременно неприятно и облегчение. Во дела, - «капитан».
- Да, Нанао-тян? – но разговора не получается. «Ничего», - ладонью он снова накрывает темноволосую макушку. Дескать, не тушуйся. Не робей.
Дальше тебе придется быть самой смелой девочкой во всех трех мирах, - доски террасы поскрипывают под ногами. Свет совсем немного, он пробивается сюда только сквозь освещенные изнутри комнаты, да со внутреннего двора. Впереди – Кьёраку помнит – круглая чаша фонтана, и память не подводит его. вполголоса журчит вода, немного заглушаемая шепотом дождя. Сюда им и надо – в самую глубину сада.
Тонкая ручонка теряется в складках шелкового рукава, но Кьёраку забирает ее в свою ладонь – ведет Нанао-тян дальше, в темноту.
Он и ощупью здесь бы прошел, помнит это место – здесь стояла Нацухико, низко склонив голову с точно таким же пучком, в который, сама того не зная, собирает волосы ее дочь. И просила Сюнсуя, Сюнсуя-сана – она на протяжении всей жизни называла младшего брата своего мужа только так,  спрятать то, что дарует великую силу, но взамен забирает жизни любимых.
Нацухико очень любила Рю. Вряд ли меньше, чем маленькую дочь, чья холодная ладошка сейчас подрагивает в руке ее деверя.
В конце терраса расширяется, выходя к фонтану. К саду, что недовольно и неприветливо шепчет мокрыми цветами, роняет черную во мраке листву. Место смерти, - умирающими цветами здесь пахнет сильнее всего.
А одинокий фонарь где-то в глубине дома дает совсем немного света. Но, наверное, оно и ни к чему.
- Нанао-тян, - табачная горечь все же просочилась в голос хрипотцой, - ты говорила, что не сумела создать асаучи, так? – отпустив руку племянницы, Кьёраку ступает на скользкие, влажно поблескивающие камни двора. Нанао-тян же делает знак – мол, стой там. - Сейчас поймешь... почему.
Казалось бы, в чем связь между асаучи и смертью родителей, небось думается девочке. Но это – увы, только начало.
Мертвый сад шумит громче, тревожней, и дождь разбрызгивает ледяные капли, хлещет по лицу. Катана и вакидзаси замирают, точно неживые, легко, крест-накрест вылетая из ножен.
- Ветер цветы шевелит, - негромкий голос, под взметнувшееся трепетание ветра, под шорохи онемевших цветов – падают на землю засохшие головки пионов, сыплются пожухлые лепестки, - духи цветов немеют…
Ледяная дрожь проносится по клинкам, под протяжный, тянущий душу мелодичный скрежет лезвия по лезвию.
- Буря в небе грохочет, - ветер налетает с новой силой, а волной высвобождающейся реяцу накрывает двор. Никто не шелохнется сейчас в доме, никто не посмеет дернуться – Кьёраку даже глаза поднимать незачем.
- Демон небес хохочет, - жесткая усмешка прорезает небритое лицо, блеснув белым – словно кромкой лезвия скимитаров.
- Катен Кьёкоцу, - о, его несравненное «Искусство цветущего до небес безумия».
Призванный шикай мрачен и прекрасен.
- Охана, - Кьёраку стоит, опустив голову, посреди двора – по опущенному лицу бродят тени, шикахушо кажется частью окружающей его тьмы. Вытерпит ли это зрелище самая отважная девочка во всех трех мирах?
И странное для тьмы слово – «цветочек» - звучит неожиданно и почти жутко.
- Покажитесь, - мрак позади него вздрагивает молочной белизной обнаженной шеи и полуобнаженной груди, заколкой в виде черепа в волосах. Будто мертвые цветы, шелестит тяжелый шелк. Словно кости, постукивают по камням подошвы высоких окобо – охана появляется из-за спины Кьёраку, положив ладонь на его предплечье. Она встает с правой стороны, со стороны руки, держащей тати, и ее единственный глаз цвета морской волны вспыхивает надменно и холодно.
- Зачем ты звал меня, Сакураносуке? – прикосновение изящных пальцев сквозь уже отсыревший рукав шикахушо – воплощенный лёд.
- Позови ее, охана, - глядя перед собой – на дочь своего брата, отвечает Сюнсуй.

Отредактировано Kyoraku Shunsui (2018-10-10 14:31:53)

+2

23

Не смотря на сырость и отчетливый в этом темноте запах пожухлой травы, Нанао чувствует холод ветра и ей как будто становится легче дышать.

Стены чужой комнаты давят на неё, а теперь нет этого незримого давления, что она ощущала ещё минуту назад, хотя на плечах чужое, непомерно огромное ей кимоно. Она как будто на свободе, но не совсем. Материнское кимоно давит на плечи, а ведь ткань на самом-то деле такая легкая. Тяжелым грузом её прожитых лет цветы на шелке лежат на худых плечах, неведомыми ей секретами, хранящимися с того самого дня, как она впервые увидела две заколки вместе – одну у неё, а другую у него. И дядина ладонь на макушке только прибавляет тяжести. Сам того не желая, он вызывает в ней сомнение – а что если было лучше не знать? Но уже поздно, да и Нанао не та, кто стушуется перед знанием, не та, кто ради собственного спокойствия не захочет знать ответы.

Он берет её за руку и ведет куда-то по террасе, а Нанао не из удобства, из желания чуть стискивает тонкие пальцы в ладони дяди.  Её узкая ладонь почти тонет в его горячей и самую малость грубой. Но это даже приятно. Пока они молча идут вот так словно настоящая семья, Исэ вспоминает о том, как её держал за руку дедушка Такуми, когда после занятий они гуляли с ним до небольшой полянки, где она показывала им с бабушкой свои успехи в кидо. Его стариковские ладони были мягкими, не было в них ни толики грубости. Может быть причиной тому то, что дедушке не приходилось держать в руках меч?

Этого она уже не узнает.

Это странно, вот так идти за руку с человеком, которого всю свою непродолжительную жизнь считала только капитаном, которым восхищается, которого постоянно дергает за его нежелание исполнять собственные обязанности. И в этом жесте гораздо больше личного, чем может показаться. По крайней мере для неё.

Когда они остановились и Кьёраку-тайчо задал вопрос, он все ещё держал её за руку, а потому мог почувствовать, как едва заметно дрогнули её пальцы.

«Мог бы и не напоминать», - слегка оскорбившись думает она, но все же отвечает, стыдливо потупив взгляд.
- Да.

Едва успевает ответить и капитан отпускает её руку, уходит с террасы вперед, жестом велев ей стоять там на месте. Исэ только облокотилась о здоровую ногу и расслабила ту, что порезала. Ранка на холоде почти не болит. Только это её не волнует, в голове все летает вопрос – что он хочет сделать?

А вот и ответ.

Нанао сделала хромой шаг вперед, держась за балку террасы и впервые в своей жизни наблюдает за тем, как Капитан восьмого отряда высвобождает свой шикай. Кажется, что сама природа отвечает на его призыв, что ветер становится пронизывающим, а темнота сгущается, желая поглотить неестественно яркое женское кимоно. Девушка, что по виду похожа на генсеевского подростка лет семнадцати, лишь придерживает за балку, во все глаза, смотря за происходящим. Команда высвобождения невероятно красива и мрачна одновременно. Волна реацу заставляет девочку вскинуть руку, ту, которой не опирается, прищурить глаза, но в следующую минуту вновь встать почти ровно. Её маленькое, не познавшее даже легкой влюбленности сердечко больно сжимается в груди – чувствует что-то – устремляется в невероятный бег, а на щеках снова проступает легкий румянец. Холод здесь такой, что, не смотря на шикахушо и кимоно, пробирает до самых костей. Ухмылка капитана не похожа на привычные легкие, непринужденные улыбки за которыми он прячет свои мысли и отмахивается от привычных для неё забот, дескать, сама справится, что ей капитан. Но эта улыбка другая.

Она заставляет… трепетать перед ним. Как если бы в ночи увидела того самого демона. Самую малость она боится, чуть дрожит, но это даже скорее от ветра и дождя, который намочил уже рукав и ладонь, которой она облокачивается о балку.

От воплощения в физической форме занпакто Нанао почувствовала очень ощутимый укол в груди. Красивая, смертельно обворожительная женщина в тяжелых одеждах с открытой шеей и полуобнаженной грудью появилась за спиной Кьёраку, и даже в этом сумраке Исэ ощущала…смерть. Опасность, исходящую от этой женщины и от того, на что может быть способен капитан с такой силой.

«Шунсуй-сан, я не понимаю», - хочется сказать Нанао, когда капитан обращается к духу своего занпакто. А в груди снова болит, потому что Нанао никогда не узнает, какого это – разделить свою с кем-либо. Пожалуй, оттого и есть её боль, ведь так или иначе, в конечном итоге, Нанао Исэ все равно одна.

Взгляд оторвать невозможно, девочка смотрит аккурат в глаза капитана, в его тяжелый, словно бы довольный происходящим.

От очередного порыва ветра с плеча сползает большое кимоно.

Пальцы цепко держатся за мокрую древесину, так сильно, что почти немеют, и чуть-чуть дрожат.

Отредактировано Ise Nanao (2018-10-10 21:11:42)

+2

24

«Нет прекрасней тебя», - сладко и больно замирает сердце, когда охана рядом. Когда она, капризная и величественная, стоит вот так, почти рядом, и можно представить себе, что она живая и горячая. Но сквозь шикахушо, к которому прижимается полуобнаженная грудь, подобной каковой он не встречал ни разу в жизни, чувствуется лишь холод стали.
Охана умеет быть и горячей, и ласковой. Но сейчас она разгневана, как может быть разгневана лишь небожительница, которую заставили ступить на землю, эту вот – сырую и холодную, что хлюпает под варадзи.
Дождь ударяет по спине с новой силой, челюсти сбоку касаются чуть шевельнувшиеся темные локоны.
- Позови. Не капризничай, - по руке прилетает ударом веера, которого Кьёраку ждал. Вздрагивают алые кисти на концах мечей, тихо звенит кандзаси в высокой прическе оханы, что смотрит теперь туда же, куда ее…
«Хозяин?» - о, за такую мысль стоит ждать еще одного удара веером. Но, надменно вскинув белый подбородок, охана разглядывает Нанао-тян.
Вакидзаси в левой руке чуть вздрагивает, когда Кьёраку делает движение вперед, едва уловимое, едва заметное, неожиданное сейчас даже для самого себя.
Охана имеет право так смотреть на девочку, но, все же, стоит быть чуть помягче, - лицо прекраснейшей из женщин поворачивается к нему, лунно белея. Темные губы вздрагивают в презрительной улыбке, столь милой и хорошо знакомой сердцу.
«О, ты не меняешься».
- Это она? Та девчонка? – звучный стальной голос словно ударом меча пресекает, заглушает испуганный ропот сада позади них. Кьёраку чуть встряхивает  мечами, наклоняя голову. По лицу тянутся капли воды, или же пота – не то что бы оно имело значение, но холода он не чувствует. Взмок, жарко. А что на лице играет улыбка, привычная и легкая, дескать «ни-о-чем-не-надо-волноваться», «надо-радоваться-не-надо-напрягаться» - так это проще, чем вздохнуть сейчас.
- Да, это она, - та, что не знает, что отпечаток ее реяцу, ее крови навсегда остался в ее дяде. И останется там до тех пор, пока он жив.
От такого не избавляются по желанию, он не стирается временем. Принятого бремени не избежать.
- Охана-а, - ласково, но настойчиво повторяет Кьёраку, словно уговаривая раздраженную любовницу не упрямиться, перестать дуть губы, и ответить наконец на его призыв. Не выпуская рукояти тати, он слегка касается белой руки, выглядывающей из широкого рукава кимоно – снова холодная сталь. Длинный ноготь задевает его по коже, и из глубокого пореза выступает кровь. «Ох», - какая неприятность. Но и к этому не привыкать.
У них с оханой бывали разные игры, - она разворачивает веер с резким звуком, хлопком, от которого внутри все зачем-то вздрагивает и обрывается.
- Она здесь, - позади Нанао-тян медленно проявляется, выходя из тьмы, такой же бирюзовый огонек. Девочка с закрытым маской лицом. Неподвижная и молчаливая, словно сама смерть – и только искра света горит на лезвии скимитара, который она заносит для удара. Останавливает – потому что взгляд ее, спокойный и безразличный, устремлен на хозяина.
- Вот и ты, малышка, - клинки загораются белыми вспышками, шикай развоплощается, но усилием воли и мощью реяцу Кьёраку удерживает воплощения обоих духов своего занпакто здесь. Может быть, это сложно даже для столь опытных шинигами, как он.
А может быть, бывают моменты, когда рвение души сильнее любых обстоятельств, - «боль души».
- Дай мне его, - меч из тонкой руки исчезает. Катен Кьёкоцу-тян легко спрыгивает с террасы, подносит ладонь к груди.
- Вот твой занпакто, Нанао-тян, - не так это должно выглядеть, не так  происходить. Надо было подготовить ее, но слово, коротко выдохнутое племянницей тогда, Кьёраку словно пронзило.
Потому что это была ее боль, отозвавшаяся в мече, скрытом в его собственной душе.
Клинки с медленным лязгом уходят в ножны. По шелковому свертку в руках Сюнсуя пятнает каплями дождя. Охана не двигается, малышка замирает по левую руку от него.
Шинкен Хаккьёкен мерцает белым светом, словно звезда.

Отредактировано Kyoraku Shunsui (2018-10-11 08:11:45)

+2

25

Нанао уже начинает явственно жалеть о том, что вообще решила поддаться собственному порыву и выпалила все то, что постепенно хоронила в своей душе. Деткие обиды, недомолвки, неуверенность в себе, все это копилось долгие годы и Нанао даже не подозревала, что в итоге оказалось столько всего. Но сейчас, когда под воющий в темноте ветер, под ливневый, удивительно холодный в эту пору дождь напротив неё стоит капитан, которого так и хочет поглотить темнота, эта женщина, что завораживает и пугает; Исэ очень жалеет, что она не корпеет над объяснительными тех двух дураков.

Пристальный взгляд занпакто капитана заставляет чувствовать слабость в ногах. Девочка видит, какой сильный дух у капитанского меча и это её не удивляет. Но взгляд… он пронизывает, заставляет чувствовать слабость в ногах, желать упасть на колени на мокрые от дождя доски террасы. Однако, четвертый офицер одновременно со всем этим не может позволить себе показать слабость ни перед капитаном, ни перед его занпакто. «Та девчонка», - холодом веет от этого вопроса, безразличием, Нанао кажется, что даже легким презрением и это слегка задевает ей и без того больно бьющееся в узкой груди сердце. Духи мечей очень редко похожи на своих владельцев – это она читала в одной из книг в библиотеке, когда заинтересовалась вопросом, почему не всегда удаётся создать асаучи, да зачиталась.

Отношение Кьёраку к ней шинигами не очень понимает, что именно он испытывает, но вот дух Катен Кьёкоцу совершенно точно дает понять свое безразличие к «девчонке». Конечно, девчонка – по сравнению с ними. Разговор между капитаном и этой женщиной выглядит так, словно они действительно любовники, а не делят одну душу на двоих. Нанао так и стоит со сползающим с плеча кимоно, только вот уже опирается и на порезанную ногу – мелочь-то какая, порез. Все происходящее все меньше и меньше имеет смысл и меньше похоже на ответ на вопрос.

«Как они умерли», - спросила она ранее, узнав только о болезни отца. Но что на счет мамы? На счет неё ответа нет, а если Кьёраку-тайчо надеется таким образом отлынить от этого, так ведь не получится. Нанао снова спросит «как она умерла», ещё раз и ещё, а в итоге все равно узнает от него или сама – капитан всяко это понимает. Слишком хорошо её знает.

Чье-то присутствие подтвердила женщина с костями на волосах. Оторвать взгляд от них невозможно, так думала Исэ, пока не ощутила что за ней кто-то есть. Повернув голову, Нанао видит девочку. С занесенным скимитаром. В то, что занпакто может причить ей вред Нанао не думала ровно до этих пор, но сейчас она резко дернулась, инстинктивно, скорее, ударяясь пяткой о жесткие балясини и прижимаясь к перилам – если бы не они, то вывалилась бы в сад.

Девочка с один глазом и закрытым маской лицом не обращает никакого внимания, просто послушно идет к Кьёраку, а Нанао снова поворачивается немного, только не отходя от единственной опоры, что не позволяет сесть уже на террасу. Происходящее все меньше похоже на реальность. О том, что у капитана два духа (шипение клинков отвлекает, но в следующее мгновение она снова смотрит на три тени перед собой) Нанао даже не подозревала. Хочется снова сказать «я не понимаю», но глотку как будто сжимают чьи-то сильные руки. Ни вздохнуть нормально, ни сказать ничего. Стоящие фигуры напротив, отчасти скрываемые тенью, будто покрывалом выглядят по-настоящему жутко. От обеих духов исходит такое холодное, пронизывающее чувство, от них веет не только опасностью – смертью. От этого чувство скручивает желудок и сжимает цепкой хваткой несчастное сердечко. От этого всего в разуме набатом звучит словно пожелание – спрячься в темноте. Однако Исэ, которая в какой-то момент потеряла фокус зрения, кое-как ещё держалась, не проваливалась в сон, и безмятежное спокойствие. И ноги ещё как-то держат её.

Трое, что смотрят на неё выглядят по-настоящему жутко, не было ни одной страшной истории, которую они читали с Ядомару-сан, которая могла бы сравниться с тем, что здесь. Два ярких глаза, равнодушный у девочки и какой-то высокомерный у женщины словно пригвоздили Исэ к месту. В глазах Кьёраку отражался свет болтающегося фонарика. Влево-вправо, влево-вправо. И похож он сейчас не на того капитана, что утром был пьян и лениво отмахивался от неё, сейчас он слишком похож на…

«Демона».

- Я н-н…

Не договаривает, видя в руках шелковый свёрток, и вспоминает. Мама что-то отдала человеку с заколкой, как у неё. И после этого вскоре умерла. Исэ не хочется больше ощущать на себе эти взгляды, не хочется чувствовать эту смерть, тяжестью нависшую над ней оценивающим взглядом. Хочется оказаться где угодно, лишь бы подальше отсюда.

Как, смотря в эти яркие глаза не сойти с ума?

- Это то, что отдала вам мама в тот день, - наконец-то преодолевает невидимые оковы Нанао, с поразительной ясностью, - незадолго до своей смерти.

Как же ты ошибалась, Нанао. На счет всего, что касается твоих родителей. На счет всего, что касается «их». И все-таки новые вопросы все равно появляются в голове. Как мама могла отдать её занпакто, если Исэ была совсем ребенком? Она же не была гением, у неё не мог появиться меч сам по себе. Она не могла создать его и не помнить. Она не могла потерять половину своей души.

Не могла.

Все больше хочется упасть, но этот всзгляд женщины. Нанао ощущает, будто она этого и ждет. Нельзя. Нет, нельзя, кричит что-то внутри.

- Я помню, - чуть дрожа то ли от холода ветра, то ли от исходящей от занпакто ауры смерти, то ли просто уже от бессилия говорит девочка, чувствуя, как кимоно сползает со второго плеча, - как мама отдавала что-то важное человеку, у которого была точно такая же заколка, как и у неё.

+2

26

Отсветы от клинка играют на лице Кьёраку, делая тени на нем жестче, резче и страшнее. Мертвыми огнями загораются в глазах духов занпакто, отражаются на линзах очков Нанао-тян, которая на ногах-то держится не иначе, чуду благодаря. Ее реяцу слабеет – от ужаса, шока и усталости, и Катен Кьёкоцу-тян поворачивает к своему хозяину безразличное личико, качнув прядями остриженных волос.
Ей нехорошо, но она терпит, она чувствует спокойствие. Единственный глаз – правый – мерцает в отсветах Шинкен Хаккьёкена, когда Кьёраку откидывает шелк с него, и сияние делается ярче, как если бы он держал в руках воплощенную звезду. Звезды, - четыре алмаза на лезвии, которое таковым и не назовёшь, начинают негромко гудеть, почти мелодично, металлом. «Еще бы – он все-таки меч», - но ни малейшей попытки потянуться к этому мечу, понять и почувствовать его, Кьёраку не предпринимает.
Кровь поколений семьи Исэ не на нем – в нем, в этом мече. Он не стремился изучать этот вопрос, но пришлось. Передающиеся по наследству занпакто действительно существовали, и история каждого, если удавалось докопаться, оказывалась печальной.
«Вот и меня задело», - светло и спокойно как-то думается ему, когда свечение алмазов становится ярче. Катен Кьёкоцу, обе, остаются на месте, когда Кьёраку делает несколько шагов вперед, к террасе, на которой замерла маленькой темной статуей его племянница.
«Возможно, так ты впервые коснешься этого проклятия», - хладнокровная мысль, которую он еще успевает ощутить, громко, громче прозвучавшего в воображении отчаянного звонкого, как храмовый колокольчик, голоса – «не надо, Сюнсуй-сан!»
И останавливается.
- Твоя мама доверила мне его, да, Нанао-тян, - «это – не меч. Это обрядовая безделушка», и удивительно ему сейчас, что нет привычного отклика на подобное неуважение. Кьёраку привык к тому, что охана с ним незримо, чаще всего, и на мысли его о себе – о мече, то бишь, реагирует жестко и горячо.
- Это меч клана Исэ. Шинкен Хаккьёкен, - он чуть щурится на сияние лезвия, вдруг сделавшееся ярче, словно от звука имени занпакто. – Твоя мама верила, что в нем заключено проклятие вашего клана, и хотела уберечь тебя от него. И попросила меня взять его на хранение, - тень улыбки снова пробегает по лицу, печальной и светлой.
«А я никогда не мог ей отказать», - еще несколько шагов к террасе, под стук мертвых костей позади, и шуршание умершего сада. Слева – тишина, темнота, пустота – такие, откуда возникает смерть.
Доски террасы скрипят под весом севшего на них Кьёраку. Сила, которая исходит от меча теперь, когда он оказывается ближе к своей истинной владелице, возрастает, и ему приходится удерживать ее собственной реяцу. Благо, оной в избытке – хватает и для того, чтобы по-прежнему оставлять духов Катен Кьёкоцу воплощенными.
- Нанао-тян, - он смотрит на нее чуть сбоку, укрывая своей реяцу, словно кимоно – а то лежит на террасе, скомканное, словно забытое обещание. Слаб оказался духом «Сюнсуй-сан» - не сумел сдержать обещание.
«А следовало?» - с горечью вопрошает он себя, понимая, что, если бы не его согласие, то Нацухико сейчас была бы жива. И дочь ее все знала бы о своей семье, и была способна принять решение не в миг парализующего душу и сознание ужаса, как сейчас, а имела бы на это достаточно времени.
Но у него не хватит даже духу подумать, что она может быть в чем-то виновна, ибо, дескать, сама пожелала узнать правду.
- В твоем клане, - ладонь кажется почти черной, когда ведет над светящимся лезвием, над лентами и кисточками, - всегда рождаются только девочки. И главами клана также становятся только они. Твоя мама… - «Нацухико», - была главой Исэ своего поколения. Но она хотела уйти от этой судьбы, и потому вышла замуж за Рю, - «пусть привыкает». С этими именами Нанао-тян придется жить – и ее дяде хотелось бы, дабы она жила с ними легко, и думала об этих ушедших людях с теплом.
Они не виноваты в том, что оставили ее. Кто угодно – но только не они.
- По преданию, этот меч отнимает жизни мужчин, что вступили в брак с Исэ, - в голосе Кьёраку – спокойная, раздумчивая усталость. Словно он не про легендарный меч, способный одолевать божеств, рассказывает, а про какую-то… да, именно, клановую безделушку. – То, что Рю заболел и умер, она сочла проявлением этого проклятия. И упросила меня взять меч, и спрятать его, потому что никому больше не могла доверять, - грусть отражается в уголку рта, теряется в небольшой улыбке. – А моя охана, - теплый, ласкающий почти взгляд на стоящую перед ним Катен Кьёкоцу, выражение лица которой по-прежнему восхитительно и надменно, - призвала второго духа. Катен Кьёкоцу-тян спрятала меч твоего клана. И до сих пор… об это не знал никто, кроме нас троих.
«Теперь же нас четверо».
Рано или поздно это произошло бы, - мысль не помогает. Больше – не помогает, - дождь шелестит над крышей, но Кьёраку самому себе кажется раскаленным.

Отредактировано Kyoraku Shunsui (2018-10-12 11:21:08)

+2

27

Погода словно не собирается униматься. Нанао тоже уже промокла немного, но не так сильно, как капитан. По его лицу почти струйками стекала дождевая вода, но ни он, ни духи занпакто как будто не замечают дождя. Занпакто в руках капитана сверкает, этот свет не кажется теплым, сейчас он пугает ещё больше. Не дерит тепло, не дарит ответы и уверенность, только страх.

Капитан терпелив, а для Нанао кажется, что каждая секунда растягивается в десятки раз, ей хочется уже, чтобы все закончилось и черт с ними, с этими ответами! Эти два светящихся глаза смотрят сквозь неё, не дают ни вздохнуть, ни шевельнуться. Кьёраку-тайчо медленно идет к ней, в его руках клинок начинает светиться ярче, а Нанао ловит себя на мысли – она не хочет быть рядом с этим мечом.

Но не шевелится, слушает.

А Кьёраку идет не спеша, называет имя меча, а тот словно отзывается. Нанао слушает капитана, не перебивает, не смеет. В её голове лишь тишина сейчас. Сама она стоит чуть приподняв плечи, обнимая себя руками, как будто ей холодно. Однако, холод уже не пронизывает промерзшую плоть и кости, холода вообще, как будто не существует. Здесь сейчас есть только смерть. Смерть в этих двух духах капитанского меча, смерть ив его рассказе и проклятье.

Любой, кто хоть немного знает капитана Восьмого Отряда знает, что тот в подобные вещи не верит. Да и вообще, какой мужчина поверит в это? Нанао и сама не хотела верить.

На слишком юна, чтобы думать о том, что проклятье это падает на любимого человека. Её сердце ещё ни разу не дрогнуло при виде юноши

(или девушки, что уж тут)

она ни разу не была влюблена и даже не мечтает об этом.

Но вот тебе ответы Нанао, убедись, насколько ты заблуждалась. В свете меча её личико кажется мертвенно бледным, свет отражается от линз очком, немного слепит. И этот свет кажется ещё больше пугающим, когда дядя говорит о смерти своего брата и о том, к какому выводу пришла мать. Нельзя убежать от проклятья, если оно нависло над твоей головой.

Исэ – умная девочка. Как только Кьёраку сказал о том, что мама отдала ему занпакто, чтобы спрятать; после этого она же умерла. Это было наказание. Раз никто (как сказал дальше) кроме Кьёраку и его двух духов не знали обо всем этом, значит реликвия считалась утерянной. Её мама…

Нанао медленно подняла голову на Катен Кьёкоцу, сжала пальцы на своих плечах, медленно снова опуская взгляд на меч. Её родители умерли из-за него.

Отец оказался сверженным проклятьем, а мама по наивности надеялась его избежать.

Разве подобное могло бы произойти?

Слишком много смертей.

Ноги совсем ослабели, с грохотом удара острых коленок о мокрые доски четвертый офицер упала перед капитаном на колени. И без того большие глаза сейчас были широко раскрыты. Вся обрушившаяся на неё правда казалась слишком тяжелой. Образ матери с легкой улыбкой на лице смазывался, разве можно так улыбаться, когда из-за чепухи вроде проклятья умер твой муж?

И зачем было прятать его? Если Нанао из клана Исэ, если этот меч принадлежит ей, значит и она когда-нибудь может отнять жизнь человека, которого полюбит. И образ отца. Такой же мертвенно бледный, как сейчас Нанао в свете этого меча, только с лицом Кьёраку. Сколько раз она представляла себе отца, но он всегда был бледным, с подушкой под головой. Умирающим.

Уже подсознательно она думала о смерти.

Этот меч, у которого нет лезвия выглядит так, словно игрушка. И эта игрушка убила её родителей. Ками-сама, как она заблуждалась все время, как она не права была, как заблуждалась, когда кричала на капитана недавно. Как это было глупо.

Как игрушка может убивать? Даже хочется протянуть руку, коснуться рукояти меча. Тонкая кисть выглядывает из широкого рукава косодэ, тянется и зависает над рукоятью Шинкен Хаккьёкен – опусти немного руку и коснешься его оплетки, Нанао.

Этот меч убил моих родителей. Если бы мама не пыталась убежать от всего этого, то была бы жива. Был бы жив и Рюноске, капитану Кьёраку не пришлось бы столкнуться со всем этим. Если бы… Если бы в итоге не я. Всего бы этого не было бы.

Нанао одернула руку так и не коснувшись рукояти меча, она садится ровно, чувствуя, как в спину мимо перил бьет мелкий и холодный дождь. Ей совсем не холодно. Слёзы давно закончились, а в груди пусто. Только сердце покалывает при каждом ударе. Исэ посмотрела на Катен Кьёкоцу, не хотелось показывать свою слабость при них, но не смогла. Не сдержалась.

Слабая.

- Простите, - негромко извиняется она, сама не очень понимая, что имеет в виду – ранее сказанное или нынешнюю слабость? Вся правда оказалась слишком пугающей. Проклятье… а если спросить «вы же не верите, да?» сможет ли сама легкомысленно отнестись к этому всему?

(перед взором потухшего взгляда фиалковых глаз снова образ отца, умирающего и бледного)

Нет.

- Это я виновата? – также негромко спрашивает Нанао, - в смертях родителей? Я и этот меч? – в голосе нет паники, нет злости былой, страха или каких-то других ярких эмоций. Лишь банальное смирение. Проклятье же у неё и так в крови, не так ли?

+2

28

Рука словно и не Кьёраку – метнувшаяся в сторону, пока взгляд устремлен на лезвие-которое-не-лезвие проклятого меча. Рука – подхватывает Нанао-тян, чьё тело все же не выдерживает раньше рассудка, сердца и разума. Ноги ее подгибаются, и столь стремительно, что даже удержать не удается как следует. Коленки девочки с глуховатым стуком ударяют о доски террасы, и Кьёраку чуть болезненно хмурится, как если бы ушибся сам.
Можно подумать, она сейчас чувствует эту боль, - он чуть поворачивает к ней голову, глядя бесконечно ласково и немного устало. А белый меч сияет, и в его свете, в это почти невинности есть что-то возвышенно равнодушное, божественное, то, что выше их, жалких червей, возящихся на земле. С таким выражением, наверное, взирают на этот мир едва явившиеся в него младенцы – бессмысленно, со слепой чистотой во взгляде.
Шинкен Хаккьёкен тянется своей реяцу к Нанао-тян, и Кьёраку инстинктивно, как подставлял руку, заслоняет ее от меча своей духовной силой. Она сама должна выбрать и решить, - но что-то говорит ему – «уже поздно».
«Это ты меня прости, Нанао-тян», - застывшее личико, враз осунувшееся, кажется белее даже этого света. И тихий голос ее – словно шелест умирающих цветов.
Кьёраку смеется.
Охана удивленно вскидывает брови, малышка подается чуть вперед – не потому что удивлены ему. Порывы души хозяина – «да-да, любовь моя, х о з я и н а» - достигают их едва ли не быстрее, чего его самого. Но его духовная сила сейчас вздрагивает, и словно расширяется, словно сильнее становится, танцуя на этой боли.
«Было бы ошибкой не танцевать, несмотря ни на что», - горячая ладонь ложится на холодную, влажную от дождя руку, ледяную, безжизненную. Движется широко и плавно, и замерзшая, потерянная, и ужасно печальная девочка прижата к боку, обнятая за плечи.
Вот и меч лежит на коленях у Кьёраку – близко, так, что Нанао-тян может рассмотреть его предельно ясно. И четыре светящихся алмаза отражаются в линзах сползших на кончик носа очков. Палец свободной руки поправляет их, а затем приподнимает маленький точеный подбородок.
Его племянница, все же, очень красивая девушка, и станет еще красивей, - Кьёраку посмеивается, глядя в эти потемневшие от печали глаза.
- Нет, Нанао-тян, - убирая с холодной белой щеки прилипшую темную прядь, отвечает на вопрос, что выдохнула, казалась, сама ее душа. – Здесь нет ничьей вины. И нет никакого проклятия, - «не для тебя, моя девочка».
Может быть, принесенная жертва ее матери и окажется услышана беспощадным божественным мечом. Может быть, получив ее кровь, он уймется, и Нанао-тян избежит участи, которой так страшилась для нее Нацухико?
«Ты же не веришь в проклятие», - охана смотрит на него, прямо и жестко. А затем делает резкий шаг вперед.
- Мы должны выслушивать это? – о себе она говорит «мы», и это более чем правильно. Во-первых, их двое.
Во-вторых, Катен Кьёкоцу назвать иначе, чем королевой, язык не поворачивается.
Ледяной дождь, припустивший сильнее, словно не достигает ее – испаряется в ауре реяцу, и, чуть подсвеченный от Шинкен Хаккьёкена, смотрится сияющим ореолом вокруг гордой головы на изящной шее.
- Ты, девчонка, - она не замечает протеста того, кто называет себя ее хозяином. «Хозяином? Еще чего!» - так и читается в презрительном изящном движении, с которым она поворачивает голову, качнув прической, к съёжившейся под рукой Кьёраку Нанао-тян. – Не кажется ли тебе, что стоит быть более благодарной нам?
- Охана, - о, этого негодования ему не прервать. Протесты Катен Кьёкоцу замечать отказывается.
- Ты еще даже не прикоснулась к нему, а уже презираешь и боишься! – гневно и мелодично звенит сталь, заглушая шепот дождя. – Ты отвратительна нам.
«Та-ак, это вот уже лишнее», - повлажневший шелк свертка хлопает по плоскому лезвию-которое-не-лезвие, когда Кьёраку быстро заворачивает меч обратно, и резко поднимается, выпуская Нанао-тян. Заслоняя ее собой прежде, чем  успевает сообразить, от кого и для чего.
- Не стоит так, - голос его тих и тяжел. Но охану эдак просто не смутить.
- Сакураносуке, - полные темные губы чуть кривятся, - хватит держать нас. Мы не возьмем этот меч, не станем хранить его, пока твоя девчонка не примет решение, - давление реяцу на мгновение усиливается, но затем Кьёраку все же склоняет голову. По убранным за пояс мечам проходит коротким импульсом, и он выдыхает в разом опустевший сад, качая головой, заворачивая меч в шелк плотнее, и опускаясь обратно на террасу. Сырое цветастое кимоно, с которого сочится вода, подтягивает ближе, затем набрасывает себе на плечо, не разворачивая. Мокрое – так он еще мокрее.
Дождь уже вроде как и не мешает. Вымок он знатно, но, похоже, от пота даже сильнее, чем от дождя.
- Она всегда так, - негромко звучит голос Кьёраку. – Нанао-тян? – теперь еще звучит и обеспокоенно.
- Пойдем в дом? Что-то холодно здесь уж совсем, - хотя ему жарко, несмотря на осень, ночь и дождь. Холодом веет от его племянницы, - Кьёраку берет ледяную ладонь, и начинает безотчетно растирать ее, а затем поднимается на ноги, не выпуская.
Жить дальше можно и с этим всем – с проклятый мечом под мышкой, осознанием того, что из-за него горем и горечью оказались изъедены, точно проказой, сразу две семьи. Что из-за него Сюнсуй потерял брата, а Нанао-тян – обоих родителей.
«Еще не факт», - «но ведь о н а  так думает», - сёдзи раздвигаются. Небольшая жаровня тлеет углями, стоя в металлической подставке. Пахнет немного сгоревшими углями и теплом, и отчего-то вспоминается дневной разговор, про жаровни в отрядах. Ведь выставили же, его девочка явно обо всем распорядилась, а он зачем-то помнит свой полупьяный приказ.
Отчего-то отряд, звания, и все с ними связанное сейчас воспринимается как нечто совершенно далекое.
Сверток с мечом мягко ложится на плетеные татами, подле жаровни.
- Обсушись и переоденься, хорошо, Нанао-тян? – как ни в чем не бывало. Будто ничего и не было; Кьёраку чуть замирает в проеме меж сёдзи. – И после мы обязательно обо всем поговорим, если захочешь, - ему и самому не помешало бы сменить промокший насквозь шикахушо. А заодно и рюмку-другую пропустить в промежутке.

Отредактировано Kyoraku Shunsui (2018-10-12 18:38:21)

+3

29

Philip Sheppard - Little One

Не больно.

Коленкам вовсе не больно, даже остается почти незамеченным прикосновение Кьёраку-тайчо. Он попытался поймать её, но и поза неудобная и Нанао все равно бы не устояла. Ей отчаянно хочется спрятаться где-нибудь. Где-нибудь подальше от этого меча и вообще всего этого. В голове не укладывается, как можно было всего этого не знать. Как могли старики Накаяма утаить все от неё.

И что если в действительности все это не имело никакого значения? Её родители умерли, меч все равно достанется ей, а значит и проклятье будет.

Все – будет.

Когда Кьёраку начинает смеяться, это сбивает с толку. Почему он смеется? Что такого неверного в её вопросе? Ведь если бы не она… когда капитан притягивает её к себе, Нанао послушно придвигается, чуть сутулится, чувствуя тяжесть мужской руки и не сводит взгляда с меча. Тепло чужого тела слишком отчетливо, даже не смотря на мокрое шикахушо.

Он не верит в проклятье, ну, конечно же. Это вот уже не удивляет и даже заставляет сердце легонько дрогнуть, отозваться согласием, заглушая сомнение, тлеющее в разуме. Однако мама верила, Рюноске умер вскоре после рождения Нанао. Слишком много совпадений с преданием, не находите, Кьёраку-тайчо?

Хотя, это не совсем верно.

Сейчас он меньше всего похож на капитана целого отряда. Сейчас он скорее её дядя, который наконец-то признался в их родстве.
Он её дядя, который хочет поддержать её, но Нанао не прикладывает для этого ни единого усилия. Она не помогает ему. И честно говоря уже начинает думать, почему он возится с ней?

Возмущение холодным звоном проносится над головой девочки, та нерешительно поднимает глаза, смотря в такой святящийся презрением взгляд. Неодобрение от Катен Кьёкоцу неожиданно больно задевает. Но она права! Да, Нанао презирает этот меч за его тяжкое бремя! Да, она боится его за смерть своих родителей! Да, она боится его, потому что ничего не знает уже! Но не это больнее всего ранило.

Отвращение.

Презрительное отвращение.

Нанао вздрогнула, как если бы кто-то уколол её.

«Я отвратительна… Неодобрение любого из членов Восьмого отряда я всегда встречала холодом и вызовом, требованием пояснить свое отношение ко мне и всегда доказывала, что я стою своего звания, если это было необходимо! Я никогда не боялась сложностей! Не смогла создать асаучи – значит преуспею в кидо, так я думала! И я преуспела, я смогла. Кидо шестидесятого уровня без заклинания даются мне очень хорошо. Я четвертый офицер… и я работала, чтобы получить это звание. Но неодобрение со стороны занпакто капитана… дяди… Её ко мне презрение. И я больше действительно ничего не хочу уже. Поздно отнекиваться.

Решение?

У меня же нет выбора, разве не так?»

Нанао слышит шорох мокрой одежды, с которым встает Кьёраку, дабы заградить её собой. Слышит условие от Катен Кьёкоцу и снова вздрагивает. «твоя девчонка». Чужому занпакто не должно быть дела до неё, пускай те два духа и части души самого беззаботного капитана в Готей 13. Её дяди.

И все же.

Её взгляд окончательно потух. Исэ все равно на растирание её ладони – не холодно, Кьёраку-тайчо, правда, не холодно. Видите? Рука совсем не дрожит, а то, что губы чуть синие, так это от страха, наверное.

Да и слова Шунсуя совсем ничего не трогают в её душе – чтобы он не говорил о Катен Кьёкоцу. Она только поднимает взгляд словно кукольных глаз – под приспущенными веками, почти неживые. В них нет ничего. Ни страха уже, ни сожалений, просто смирение. Ведите её куда угодно, дядюшка, она пойдет, неуверенным шагом на дрожащих ногах. Велите ей спрыгнуть с холма Соукиоку и она спрыгнет – уже ничто в этом мире не важно. Никакие знания не смогут покрыть эти тайны и запереть их где-нибудь ещё, никакие разговоры сейчас не смогут. К чему тут лукавить, её мир, такой простой и практически беззаботный только что разошелся по швам. И в этом нет вины дяди, о котором вдруг так легко думать в подобном ключе, нет-нет. Вина лишь её собственная, может быть немного Нацухико, за то, что не рассказала всего сама. И клана Исэ.

Идти за ним, будто послушная кукла не так-то и сложно. Уже не обращая внимания на этот непривычный жест – он снова держит Нанао за руку. Не замечая и того, как они вернулись обратно, духоту в комнате и тлеющие угли в жаровне.

- Хорошо, - негромко отзывается она, не смея даже сейчас игнорировать слова капитана, а на следующее лишь просто кивнула. О чем говорить?

О чем им теперь говорить?

Она ведь и понятия не имела о том, что узнала и напрасно злилась. Напрасно обижалась.

- Нанао-доно, - молоденькая служанка вошла в комнату вскоре после того, как капитан закрыл за собой сёдзи. На руках у девушки была сухая одежда.

- Позвольте забрать вашу одежду и высушить.

Девочка оставила кимоно легкого сиреневого оттенка и пояс к нему и вышла с низким поклоном, обещая вернуться, как только Нанао переоденется. Долго себя Исэ ждать не заставила. Служанка снова поклонилась, на что Нанао почти умоляюще попросила ту так не делать, но… да кто бы её послушал. Этот поклон, он лишь сильнее резанул по сердцу.

«Нанао-доно», - ядовито звенит в голове.

Да сколько же можно?

«Ты отвратительна нам».

Она сидит напротив жаровни, равнодушно смотрит на меч (раскрыла мокрый шелк ранее), пальчики на ногах чуть красноватые, как и ладони и щёки. Как будто пришла с мороза. Оно и не мудрено – провести столько времени под холодным дождем.

Боль в груди никак не унимается. Она совсем ничего не имеет общего со здоровьем, ведь с ним у Исэ все в порядке, эта боль намного сильнее.

Невыносимее. Ноги снова согнуты в коленях, руками она вновь их обнимает, упираясь острым подбородком между ушибленных коленок. Ни одна из мелких травм не беспокоит так, как с болью бьющееся сердечко. Все тот же потухший взгляд устремлен на жаровню, её тепло помогает немного ногам согреться, хотя сначала те онемели от таких резких перепадов температуры. Мокрые распущенные волосы лежат на плечах, а челка непривычно заправлена за ухо.

«Если бы меня не было», - думает Нанао с поразительной легкостью, - «то ничего бы этого бы не случилось».

По крыше все так же барабанит дождь.

«Если бы меня не было», - продолжает думать она, - «папа был бы жив».

«Если бы меня не было», - как же больно снова сжимается сердце, - «мама была бы жива».

«Ты отвратительна нам».

«Если бы меня не было, Шунсуй-сан не был бы вынужден со мной возиться, а его занпакто бы не ненавидела меня».

«Если бы меня не было, всем было бы только легче».

Не смотря на желание крепче сжать пальцы и уткнуться горячим лбом в ушибленные колени, Нанао продолжает смотреть на жаровню кукольным равнодушным взглядом. Она бы хотела убежать отсюда далеко-далеко, чтобы хоть как-то смириться со всем этим, но какой в этом толк? Капитан всегда найдет её, тем более, что Нанао не умеет скрывать свою реацу так хорошо. Она бы так хотела больше не быть ничьей проблемой. Она бы так хотела...

«Исчезнуть».

Отредактировано Ise Nanao (2018-10-12 22:32:26)

+3

30

Дом тих и испуган. Колебания реяцу, что сотрясали внутренний двор и сад, бесследно не прошли, но тут и не такое бывало, - Кьёраку касается ладонью резного дерева круглого столба опоры дома, в котором родился и вырос, пальцем привычно нащупывает знаки охранных печатей. Такое ставят много где в Сейрейтее, ибо мало ли что – разрушения зданий и тому подобное не нужны никому, особенно тех, что выстроены из камня, а здесь же…
Расписанная алыми завитками бумага сёдзи подрагивает на ветру, и дракон недовольно шевелится в отсветах ламп – те задрожали огнями. Приятно наваливается усталый жар, в легких – мягкий табачный дым, а пальцы по-прежнему легонько, безотчетно касаются знаком в подножия опоры.
В этой комнате умер Рю, но его младшего брата это нисколько не беспокоит. Он вспоминает его – они похожи и непохожи. У Сюнсуя взгляд одинаковых с братом глаз куда спокойней, в кости он чуть полегче, и лицо другое. И длинных волос Рюноске не носил, широкоплечий, массивный, с тяжелой челюстью и зычным голосом. У младшего голос мягче – «да разные мы», - без неизменного «были», каковое должно, по идее, сопровождать мысли об ушедших.
Разные или нет – нужно, чтобы об одной одинокой маленькой девочке кто-то заботился. И уж коли любезному братцу вдруг вздумалось скончаться, оставив сиротой малышку Нанао, то придется его младшему брату занять его место.
- Так ведь, брат Рю? – усмехается Кьёраку алому дракону на стене, и тот скалится на него, округляя глаза, сквозь кольца выпущенного дыма. Сюнсуй выдыхает еще – и дым делается гуще, словно дракон сердится сильнее, а рука, что под головой, задевает тоненько застрекотавшую заколку. И вторую.
Её он взял сам, без задней мысли уже на сей раз. Ибо, когда прощался с уходящим Рю здесь, в этой комнате, чуть левее этой вот опоры, подле которой лежит сейчас, почти касаясь макушкой, то ощутив в кулаке тонкую шпильку, его прокололо, словно ею, мыслью – «он вручает мне её».
Кого – её – уточнять было незачем. Юношеская страсть редко забывается по-настоящему. Тому подтверждением то, что Кьёраку иногда задерживает взгляд на белых скулах и изящном подбородке дочери своего брата. На ее темных волосах и ясных фиалковых глазах – «похожа на мать, до чего похожа», - но все же лишь как отпечаток.
А любуется ею в нем даже не легкомыслие, а привычка любоваться всем красивым, что только существует в этом мире, - он делает еще затяжку, и блаженно улыбается, закрывая глаза, представляя себе свою строгую Нанао-тян. Такую сильную и нежную одновременно, - шелестит домашнее кимоно с наброшенным него поверх юката, когда он поднимается, и оборачивается на дракона, напоследок, с молчаливой усмешкой.
Сёдзи закрываются, а по стенам тянутся остатки завитков дыма, мешаясь с изгибами драконьего хвоста.


Встреченная девушка – дочь Шигуре, расцветшая, хорошенькая, заставившаяся приятно улыбнуться, рассказала ему, что юная госпожа выглядела весьма печальной, но пребывает в тех же покоях, где господин оставил ее. Потрепав красавицу по нежной щечке, Сюнсуй зашагал чуть быстрее, покручивая в пальцах тонкий чубук. На ходу курить не принято, но ему не хотелось, чтобы их с Нанао-тян как-то прерывали, поэтому кисет с табаком он прихватил с собой.
Саке тоже не помешало бы, но не хотелось сейчас. Табак помогает держать голову ясно, - он вошел в комнату, где по-прежнему горела жаровня. Его прелестная племянница сидела подле нее, с опущенным доли личиком, которое слегка закрывали распущенные темные волосы. «Сиреневый ей к лицу», - перегородки сомкнулись, под слегка нараспев произнесенное Кьёраку:
- Нанао-тя-ан? Извини за вторжение, - покрасневшие, но сухие глаза поднялись на него, подсевшего к жаровне. Темно-зеленая юката норовила сползти с плеча, Кьёраку поправил ее, удобней усаживаясь, скрещивая ноги, и посмотрев на племянницу.
Впервые за долгое время он не ощущал ее мыслей, не ощущал настроения – хотя видел насквозь. Настолько пропитанная чувством вины духовная сила была будто Третья Сцена – пучина, непроглядная и ледяная. «Не смей», - не сказал бы сейчас, голос ли это оханы, или собственное воображение. Или привычка.
Шинкен Хаккьёкен лежал здесь же, тускло мерцая. Теперь можно было еще лучше рассмотреть его – и алмазы, и оплётку, и кисточки. Он казался все таким же, девственно-чистым, нетронутым и обманчиво спокойным.
Его сила не в том, чтобы сражаться с Пустыми, или вообще исполнять обязанности шинигами. Он – выше.
Он заклинает богов и духов. Он способен их побеждать, - табачный жар заполняет легкие, и Кьёраку протяжно выдыхает, в сторону, выпуская несколько колечек – а потом струю дыма сквозь них.
- Нанао-тян, - слова – будто в обреченную пустоту, но Кьёраку-то о таком лучше всего знает. Его собственная душа мрачна и изъедена угрюмыми сомнениями и тяжкими страстями. Он не научился справляться – он живет с этим, живет так, как ему нравится.
Принять себя – это тоже сила.
- Не принимай слова моей оханы близко к сердцу, Нанао-тян, - опустив трубку, Кьёраку тепло улыбнулся девочке. – Не забывай – она не человек. Она занпакто. И весьма, весьма-а своенравна, - это звучало почти как добродушное, незлое такое сетование на любимую супругу, с которой женаты уже давно. – А занпакто, - он посмотрел на меч Исэ, - в первую очередь, оружие. Охане непонятна сама идея, сама мысль о том, что кто-то может не хотеть сражаться, или отвергнуть меч. Мы с ней частенько спорим из-за этого, она потом обижается, но в конце концов, все налаживается, - еще затяжка.
- Ей не понять, каково тебе. Но зато я понимаю все, - Кьёраку потянул к племяннице руку, чувствуя исходящее сбоку тепло жаровни.
- Не вини себя ни в чем. Лады? - и коснулся ее ладони. лежащей на светло-сиреневом шелке кимоно.

Отредактировано Kyoraku Shunsui (2018-10-13 10:25:24)

+2


Вы здесь » uniROLE » X-Files » where should I start