о проекте послание гостю персонажи и фандомы гостевая нужные хочу к вам акция unitime картотека твинков книга жертв uniклик банк деятельность форума
19.10.2017.
Второй uniMARATHON уже стартовал!
18.10.2017.
5 кругов Ада. Как вы это любите!
12.10.2017.
Нет ничего лучше добротной порции новостей .
03.10.2017.
Да что такое? Опять эти новости!
02.10.2017.
Результаты конкурса uniFANTASY!
29.09.2017.
К прочтению рекомендуем новости! Весьма полезно.
27.09.2017.
Прием работа в uniFANTASY окончен. ГОЛОСУЕМ!
14.09.2017.
Нам 4 месяца! И у нас новости!
12.09.2017.
Просыпайся, юнироловец! Прими участие в новом конкурсе!
arya
связь 665458065
все углы форума помечены маленьким, но храбрым волчонком. север помнит. валар моргулис.
lily
связь anna.kushi-na
пасет людей, котят, админов и одного заблудшего оленя. шипперит все что движется, а что не движется, сама двигает и шипперит насильно.
loki
связь лс
рогатое божество, присваивающее все, что плохо лежит: мужчин, женщин, мутантов и детей. осторожно, кусается, но погладить можно.
anthony
связь @Luciuse
основатель и хранитель великого юнипогреба, если ищите хороший виски за недорого и не больно, то вы по адресу.
boromir
связь лс
алкогольный пророк в латных доспехах с широкой душой и тяжелой рукой. время от времени грабит юнипогреб, но это не точно.

Arya Stark: Администратор, пишущий отзыв к своему же форуму? А почему нет?! Я вот тоже кроссоверы никогда не любила и вообще искренне хотела завязать с админством, ибо камон, сколько можно! Но как-то уж так вышло, место было хорошее, совсем не хотелось позволить ему погибнуть, ибо игра была в самом разгаре. Я и подумать не могла, что так полюблю uniROLE. Это не просто какой-то маленький проект, для меня он стал настоящим детищем, над которым я хочу работать. Внезапно из статуса "никому не верю и ничего не жду", я превратилась в Голума, охраняющего свою прелесть. У нас великолепные, талантливые, позитивные и понимающие игроки! Я поражаюсь тому, насколько легко им удается привносить на форум уют и позитивную атмосферу. Казалось, как и везде, я буду бороться за достижение этих качеств на проекте, но нет! Никого не приходится пинать и грозит пальцем, все сами понимают, что мы здесь для отдыха и стремятся именно играть, болтать, участвовать во всякой фигне, которую мы устраиваем. Я очень благодарна всем, кто обратил внимание на наш форум и присоединился к числу его жителей. Ну а моим маленьким гномам, эльфам и просто соадминам отдельное человеческое спасибо! Я бы не справилась без вас, ребята, вы просто моя опора и поддержка! Девочка может жить без имени, но без друзей существовать перестанет. Я могу положиться на свою команду целиком и полностью, а что еще нужно для счастья!))

Kurt Wagner: Я прошел через большое количество проектов, играл на разных кроссоверах. Но чтобы чувствовать себя комфортно во всех смыслах - это только второй раз в жизни за много лет. Этот форум стал для меня родным и любимым. Здесь без общения и игры не оставят. Сюда приходишь отдыхать и нет такого, что все сидят по своим углам, как обычно это происходит на кроссоверах. Я не жалею, что пришел сюда и не жалею, что попал в новый для меня фандом, который стал мне интересен не только из-за персонажа, но и из-за соигроков. Администрации я желаю больше сил и времени на проект, а игрокам вдохновения на игру и общение. Спасибо, что вы есть. ) Рад быть с вами ♡

Okumura Yukio: Хотите выпить, но никто не поддерживает подобную идею? У вас накопилось много не отыгранных сюжетов и идей в голове? Вы хотите поиграть по своему любимому фандому, но все ролевые закрылись? Вы боитесь, что на кроссе будете не нужны и не найдете себя? Что же, тогда, Добро Пожаловать на Юни! С первой же секунды "залета" на этот кросс, вы не будете себя чувствовать ненужным или брошенным! Перед Вами откроется новый мир вашей фантазии и фантазии ваших новых соигроков. Здесь все не просто семья, мы - собутыльники, братья, сестры и просто большая группа своеобразных ребят, готовые повеселиться даже с теми, чьи фандомы видим впервые. Здесь Вы сможете отыграть все, что угодно! Можете быть кем угодно, когда угодно, а главное с кем угодно! Конечно, не могу пройти мимо шикарного дизайна, который не может не радовать глаз. АМС - это не зазнающаяся "шайка", якобы всемогущих людей, а прекрасные игроки, которые заслуживают похвалы и уважения в свой адрес за идею, оформление, организованность и собранность. Здесь никто не будет Вас пинать или гнать палками в игру. Все понимающие, позитивные, а самое главное ОФИГЕННЫЕ ребята, которые не заставят Вас скучать. Мало того, когда накатывает депрессия и Вы приходите на форум, Ваше настроение повышается на +100500. Вы научитесь орать, веселиться и никогда не грустить, Вам просто не дадут этого сделать. В общем, ждем всех и с радостью!

Thranduil: Я признателен Вам за вниманье, что на Юнике мне оказали, за сердечность, душевность, старанье, позабыть это можно едва ли... Потрясающий Юник чудесный, удался, без сомнений, на славу, принимайте мой отзыв вы лестный, я надеюсь, что он вам по нраву! Пусть в стихах моя к вам благодарность вас порадует, сил придавая, и улыбок из уст лучезарность настроение вам поднимает. Даст вам в жизни чего не хватает, прогоняя тоску и кручину, пусть печаль, если есть, вся растает, и не портит вам жизни картину!

Malia Tate: Вот уж не думала, что под закат своей ролевой жизни я открою для себя столь чудесный и по домашнему уютный форум. Я много раз пыталась прижиться на кроссоверах, но все было бессмысленно, но здесь все не так. Я вроде на кроссовере, и в тоже время нет. Все как-то легко и просто. Словно все персонажи из одного мира, а не из разных. Очень радует минимум ограничений и максимум возможностей) Это то, чего не хватает очень многим форумам, уж поверьте, я действительно это знаю. Уже с первого дня казалось, что ты здесь как минимум год, настолько все общительные и дружелюбные. Здесь самые талантливые игроки, постами которых можно зачитываться круглыми сутками, было бы время. А АМС! Да они просто невероятные! Всегда все разложат по полочкам, обнимут, укроют пледиком и принесут печеньки с какаушкой) Я так рада что нашла вас именно в тот момент когда уже отчаялась и собиралась насовсем завязать в ролевыми. Еще хочу сказать пару слов своим волчаткам, гайз, вы все настолько чумовые люди, других слов я просто подобрать не могу! Очень надеюсь на то что мы еще надолго останемся вместе! Ваша мамка, она же Малия)

Okumura Yukio: На самом деле, я уже оставлял отзыв в ТОПе, но с удовольствием сделаю это еще раз. [Если, конечно, никто не против, что меня так много здесь]. Как человек, я слегка "тормоз" - это мягко сказать - а потому, грубо говоря, сейчас, я просто плюсую к своим предыдущим словам дополнения. Просто, от души, хочу сказать спасибо всем за то, что не только здесь прекрасные игроки, хорошие люди и дорогие амс, но и понимающие личности, которые помогают вам, поддерживают вас и всегда выслушат - простят - поймут. Спасибо огромное, Юни. (Жаль, что реал очень часто забирает в свои объятия, но даже после долгого отсутствия сюда возвращаешься, как домой :3) Но, на самом деле, я просто хотел дополнить предыдущую речь незатейливым стишком (ну, я же не могу не включить своего "безумного" недопоэта х)). Что такое Юни? Поясню в словах. Юни – это счастье, радость на устах! Юни – это дом твой и семья кругом. Юни – это выпивка, безумство за столом! Хочешь ты быть гномом, хочешь быть котом? Приходи на Юни, встретят хоть бомжом! Тут нальют и выпить, и накатят все! Ведь пришел сюда ты, словно по судьбе! Здесь тебе подскажут, проведут на путь, Будут веселиться, не дадут заснуть. Здесь посты прекрасны, игроки – мечта! И дизайн тут классный, ну просто красота! Приходи на Юни, мы уж заждались, Выпивка, вон, стынет, приди сюда, влюбись! Здесь так много радости, ну же, будь смелей! Проходи в гостиную! С Юни веселей!!! Приходите, занимайте любые роли, веселитесь и помните, здесь никому не дадут скучать, грустить и уж тем более сидеть в стороне без игры! :3

JENNY
- Разве твой народ поддался Тьме, и восстал против Создавших его? Дженни едва слышно выдыхает. Потом крепко зажмуривается, чуть трясет головой, и смотрит на Боромира. В её глазах была такая боль и такая печаль, которую человек навряд ли смог бы вынести. Читать дальше

uniROLE

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » uniROLE » uniVERSION » листьями воспоминаний


листьями воспоминаний

Сообщений 1 страница 8 из 8

1

e v e r l a r k
https://sun9-13.userapi.com/c840534/v840534989/bdee/KRIdB7xM4pg.jpg
ТОНКИМИ НИТЯМИ... НА ГРАНИ БЕЗУМИЯ...
испробовав тонкую сталь ножа
ПРИХОДИ, БУДЕМ ЛОМАТЬ ГРАНИЦЫ...
вдыхать полюса...

http://68.media.tumblr.com/21bfded8103d4f31805311d18987939e/tumblr_mjhaafaeTY1qgckwco4_250.gif http://68.media.tumblr.com/c390548e2c0d4530e61ef2629178f314/tumblr_mjhaafaeTY1qgckwco8_250.gif

+1

2

А мне к тебе пешком полвека
Вдоль обочин и по лужам,
Трудно любить человека,
Которому ты не нужен.

Меня зовут Пита Мелларк. И чем еще должен заниматься человек, которого назвали в честь плоского пресного хлеба? Быть пекарем у меня написано на роду. Мой отец — пекарь, отец моего отца — пекарь, а его отец — был пекарем. Семейные советы передаются из поколения в поколение, заучиваются и очень редко меняются ингредиенты. Разве что последних нет в каморках. К моему большому сожалению и к счастью одновременно, меня не допускают к печи. Из-за моей рассеянности. Я слишком много внимания сосредотачиваю украшению пирогов, чем выпечке и забываю о сдобе в печи. После очередной неудачной партии мать меня клянет на чем свет стоит. Она не скрывает того факта, что в семье я являюсь не самым любимым сыном. Два старших брата идеальны во всем. Мать прогнозирует мне нищую жизнь, ведь той "мазней" не прокормишь голодные рты. Я не высок, не статен и не красив. Обычный мальчишка с пепельными волосами и с голубыми глазами. и единственное, что у меня выходит на отлично, так это поднимать тяжелые мешки с мукой и разрисовывать пироги с тортами.
От голода спасает государство. Вписываешь свое имя в обмен на тессеры и получаешь годовой запас муки. Это спасает и одновременно губит. Ведь Капитолий кровожаден, а цена — последний стук сердца на экранов мониторов. Сегодня великий день. День Жатвы. Большой праздник во всех дистриктах. Ровно на две недели обычная жизнь прекратит свое существование. На это время все будут следить как двенадцать пар юношей и девушек, подростков и детей будут убивать и умирать. Двадцать четыре счастливчика, которые отдадут свою кровь за спокойствие остальных жителей.
За семьдесят три года погибло более полутора тысячи детей. Но это "небольшая" жертва, которые мы должны отдать Капитолию за мир и чистое небо над головой. Лишь капля в мертвом море. И сегодня день, когда этих капель станет на двадцать три больше. Для них — это зрелище, ведь жители Капитолия лишь наслаждаются в своих модно и часто неудобно обставленных квартирках/домах шоу. А на экранах взаправду умирают дети.
Не могу без слез смотреть на эти сцены насилия. И за это тоже меня меня презирает мать. Не собираюсь ломаться только ради ее принципов и ласковой ладони на моей голове. Каждый год те, чьи имена вписаны в белые карточки с черной полоской, вздыхают с облегчением, когда выбраны трибуты и среди этих "счастливчиков" не оказалось знакомых и родственников. Но навсегда меняются жизни тех, кого выбрали. И чьи семьи лишились кормильца/брата/дочери/сестры/сына. Их мир рассыпается на кусочки. Ведь каждый из нас знает, Двенадцатый дистрикт никогда не побеждал.
Миротворцы сосредоточились на главной площади, которая в обычное время пустынна. Сейчас ступеньки сверкают, на экранах мониторов горят цифры "семьдесят четыре". Я зарегистрировался, оставив свою кровь в журнале и занял свое место. Я вписан в голодные игры всего одиннадцать раз. Какой шанс, что сегодня прозвучит именно мое имя?
На помосте стоит Эффи. В этот раз у нее розовые волосы, а кожа покрыта несколькими слоями пудры. Взгляды в Капитолии на моду меняются слишком часто. В Шлаке мало кто следит за модой. Это слишком дорого и голодно. Стучит по микрофону и издается такой звук, словно тысячи воронов взвились в небо. Невидимые птицы кружатся над моей головой и предвещают смерть. Мне становится страшно. Чувство, ставшее привычным. Эффи Тринкет продолжает говорить, а я не могу сложить в уме три слова — "счастливые" и "голодные игры". Объявляется первый трибут. Гремит гром в небе. Но его слышу только я. Примроуз Эвердин. Меня словно ударяет молния. На дорожку выходит хрупкая девочка, пташка, сестра Китнисс, той самой, которая... Я сглатываю. На лице играют желваки. В какой-то степени я рад, что это не она сама. Но Китнисс сама решает свою судьбу. Она первый доброволец. Мое сердце камнем падает в бездну, когда девушка с длинной косой поднимается по ступенькам.
float:left — А теперь мальчики! — Щебечет Тринкет, словно это коронация и сейчас объявят имя Короля и ему вручат корону. — Пита Мелларк! Где ты, счастливчик? — Мое сердце достигло дна пропасти и разбилось. Ноги приросли к земле и меня толкают в сторону трибуны. Я надеюсь, что это кошмар. Что я проснусь через секунду в своей душной комнатушке, весь потный. Но нет, я — второй трибут. Я  — "счастливчик", которого забьет какой-нибудь профи, а потом мозги съест на радость публики. Деревянные ноги поднимаются на деревянную арену. Я не скрываю слез. Я оплакиваю свою смерть.
**
Мы живем в деревне победителей. Здесь целая пустынная улица, построенная для тех трибутов, которым удалось выжить. И не свихнуться. И всего три заселенных дома — мой, Китнисс и Хэймитча. Говорят, богатство приносит счастье. Но это неправда. Голодные игры навсегда меняют разум и меняют отношение к твоей особе. Окружающие смотрят с легкой нотой зависти и вряд ли они догадываются о том, что в груди моей саднит пустошь. Частицу своей человечности и я, и Китнисс оставили там, на арене. Домой приехали два поломанных человека. Теперь я понимаю Хэймитча и его частые запойные деньки. И не будь у меня картин, то тоже приобрел бы такое хобби. Между нами с Эвердин целая ледяная глыба. Девушка моей мечты и моего сердца, использовала мои чувства и играла на публику, изображая привязанность и влюбленность ко мне. Победителей не судят? Разве? Я не стал ударяться в крайности, не устраивал истерик и сцен. Не рассказывал о своих ущемленных чувствах, растоптанном сердце. Я был благодарен за свою жизнь. И больше ничего. Держался отстранено и холодно, был подчеркнуто дружелюбен. Старался лишний раз не пересекаться с девушкой, но не переходил дорогу, когда видел Китнисс в толпе идущей мне на встречу.
В конце концов, я не первый и не последний мальчишка, которому разбили сердце. Я победитель семьдесят четвертых игр и моей семье до конца моей жизни не светит голодная жизнь. Мать смотрит на меня все так же. В наших отношениях ничего не изменилось. Я все такой же изгой в нашей семье, не сумев достойно умереть. И все так же не являюсь примером для подражания. Все тот же сын пекаря. Только я приношу больший доход, чем наша пекарня. И продолжаю печь хлеб. Обычные механические движения отвлекают, позволяют сосредоточиться на украшении пирогов и перед глазами стираются картины из прошлого.
Иногда мне кажется, что легче было бы тогда умереть. Позволить растерзать себя на глазах любимой и любящей девушки. Я умер бы в муках, но счастливый от того, что меня любят за то, кем я являюсь. А не потому что я — часть семьи и подобные чувства прилагаются как само собой разумеется.
А иногда — нет. Пылающая девушка, как Китнисс назвала публика, спасла мою жизнь, пойдя на риск. В истории Голодных Игр не было подобного прецедента — когда победителей было двое. Мы взбудоражили Капитолий. Наши имена на губах у всех. Кажется, о нас хотят снять фильм. Я почти польщен.
Окончательно стереть любовь к Китнисс не удалось. Я все еще люблю ее. Отвратительное это чувство — неразделенная любовь и осознание того, что никому во всей вселенной не нужен. Лишь самому себе. Да и тому плешивому рыжему коту, который иногда запрыгивает ко мне на подоконник. И то, свою компанию я навязываю и плачу за нее теплой мякотью хлеба, смоченной в жире.
Через час начнется новый круг ада, который продлится всего неделю, а потом о нас забудут, то следующего года. Когда будут объявлять новые игры и наши имена всплывут в списках победителей. Прибудут журналисты и мы с Китнисс начнем изображать бесконечно влюбленных в друг друга и снова будем рассказывать, как наша любовь спасла нас.
Хэйтмич пьян, что не является сюрпризом для меня, что раздражает Китнисс. Мы должны будем играть влюбленность, но в этот раз я тоже буду актером, а не действительно влюбленным мальчишкой. Хватит сосредотачиваться на себе.
Наш тренер разъярен и рычит, как тигр, что не дали спокойно отоспаться. Но и Эвердин отвечает ему взглядом гордой волчицы. Всегда поражала в девушке ее твердость и эта кошачья грация, этот внутренний стержень. Я всегда ставил на нее. И сейчас тоже. Хэйтмич, который глубоко в душе уважает только эту своенравную девчонку, перестает злиться, усаживается за стол.
— Китнисс, будешь хлеб? — Вместо "привет, как дела?". В мою привычку вошло по утрам приходить в дом Китнисс, отдавать ее матери буханку свежеиспеченного хлеба, а потом тормошить Хэйтмича и отбиваться от летящих в меня тумаков, ножей и вилок (нужное подчеркнуть). Он тоже сыграл не малую роль в моей жизни, тоже спас меня. Умный пьяный мужик. Мы садимся за стол. Наш бывший тренер рассказывает в чем заключается соль тура победителей и что нам предстоит сделать. Конечно, тоже самое, но другими словами повторит Эффи, которая крайне довольна таким двойным выигрышом. Как мы должны держаться и какие эмоции у нас должны быть нарисованы на лице. Нельзя совершить ошибку и показать, что между нами с Китнисс нет абсолютно ничего. Ведь тогда пострадают наши семьи и люди, близкие нам. А наша судьба будет подвешена на ниточке. Понятно почему у нее дергает губа — придется снова держать меня за руку и лепетать о "внеземном чувству к сыну пекаря". Вроде должен ненавидеть Эвердин и лелеять это чувство. Но как бы я не старался, в груди растет иной цветок.
float:leftЭфир через три, два, один! — Меня выпроваживают за дверь. Софиты камер направлены на меня и горящую девушку. Я вдыхаю морозный воздух и искренне улыбаюсь. Чем больше людей поверят в то, что я счастлив, тем больше шансов, что она будет жить. Хвала богам, моя одежда ультра-модных оттенков и без сверкающих звезд. Наш стилист знает толк в своем деле и сумел подобрать нейтральные тона. Моя неловкость творит с нами злую шутку — вместо объятий я падаю и тащу Китнисс за собой. Мы падаем на дорожку, я смеюсь, дабы скрыть свое смущение.

+1

3

НЕ В ТІМ ПЕЧАЛЬ, НЕ В ТІМ ПЕЧАЛЬ,
ЩО ЦІЛИЙ ВСЕСВІТ БУВ ТОДІ В ТВОЇХ ОЧАХ.
БЕЗМЕЖНИЙ ВСЕСВІТ БУВ ТОДІ В ТВОЇХ ОЧАХ,
АЛЕ НЕ В ТІМ МОЯ ПЕЧАЛЬ...

[indent] Никогда не чувствовала себя настолько беспомощной, как сейчас. Мне кажется, что зима собралась где-то у меня внутри, та самая холодная, и сейчас там точно где-то минус двадцать девять, когда по телу бегают мурашки и хочется все отдать за кружку горячего чая. Я была уверена на все сто в выборе трибутов; была уверена, что имя Прим я не услышу. Была готова услышать свое, но не ее. Была уверена. Но именно сейчас я понимаю, что нельзя быть уверенным абсолютно ни в чем. Хочешь повеселить Капитолий - расскажи ему о своих планах. От осознания и медленного принятия выбора пустота потихоньку забирается в меня. Липкими лапками она уже пробирается все глубже, сковывает сердце, легкие, дыхание. Мертвой хваткой сжимает горло.Я не ощущаю ничего кроме первобытного шока. Я обнимаю себя руками в попытках разбудить или хотя бы согреть, но ничего не меняется. Сон не уходит, а теплее не становится. Несколько долгих минут я прихожу в себя и только потом... потом понимаю, что произошло. И все эти громкие слова Капитолия о пожелании счастливых Голодных игр... все это наводит еще большее оцепенение, заставляя душу рыдать кровью. Той кровью, что проливается каждый год. Той кровью, что отдают за Панем двадцать три ни в чем неповинных ребенка. Той кровью, которую должна в этом году пролить Прим. Это ошибка! Этого не может быть! Имя Прим — на одном листке из тысяч! Я даже за нее не волновалась. Не волновалась... Эти чертовы тессеры! Один листок. Один листок из тысяч. Я думала я предусмотрела все. И всё, всё насмарку. Она не боец, далеко не боец. Понимание этого пришло сразу после первого шока. Думала ли я о своих действиях? Нет. Помню лишь, что знала, что я должна спасти Прим...

[indent] Я была первым добровольцем в нашем двенадцатом дистрикте. Первым человеком, пожелавшим самолично оказаться в той адовой ловушке, приготовленной Капитолием. Первым трибутом, ясно понимающим, что это последняя его встреча со своим дистриктом, со своим домом. Как сейчас помню то легкое замешательство на сцене. В Дистрикте-12 добровольцев не бывало. У нас слово «трибут» значит почти то же, что «труп». Шлак не воспитывает профи. Мы созданы лишь для того, чтобы Капитолий ни в чем не нуждался. Мы были рождены, чтобы стать рабами. А если не повезет, то мертвыми рабами. До сих пор не могу понять, как я смогла справится с эмоциями. Или не смогла? Не помню. Помню лишь как на автопилоте поднималась на сцену, чтобы Эффи сказала лично мне свое фирменное "Чудесно!". На тот момент она еще даже представить не могла, насколько всколыхнет ее волну популярности этот мой поступок и семьдесят четвертые голодные игры.

[indent]  Ненавижу Капитолий. Ненавижу все, что с ним связано... В этот момент мне казалось, что все самое страшное, отвратительное, гнусное и болезненное, что может произойти — уже произошло. Я практически не думаю, пока женщина с лиловыми волосами вытаскивает имя юноши, который составит мне пару в этот последний путь. Не думаю даже о Гейле, ибо не верю, в то, что буду сражаться против него. Невесомым перекати-полем в моей голове лишь мелькает мысль о том, что нужно дать наказ матери, чтобы не замыкалась в себе, чтобы пережила это не так, как она переживала смерть отца. В этот день я была уверена в своей скорой смерти. — Пита Мелларк! Где ты, счастливчик?, до воспаленного сознания доносится щебетание Эффи и я снова убеждаюсь, что удача никогда не будет на моей стороне. Нет, это не Гейл, чему я несказанно рада. Я не знаю этого парня, я ни разу не обмолвилась с ним ни одним словом, я не ходила с ним на охоту, не сидела за одной партой, мы не друзья, не соседи, у нас нет абсолютно ничего общего, но однажды он спас меня и мою семью от голода, сам того не подозревая. Скорее всего он и не помнит того случая и ту промокшую девчонку, которой он выкинул подгоревший хлеб. Это было тяжелое для нас время. Время сразу после гибели отца. Дистрикт даже  выделил нам небольшую компенсацию, достаточную, чтобы прожить месяц, пока мама найдет работу после потери кормильца. Только она не искала. Целыми днями сидела, как кукла и смотрела куда-то невидящим взглядом. Мне было страшно, очень страшно. Мне казалось, что вместе с отцом я потеряла и ее. И каждый день приближал нас с Прим к неминуемой голодной смерти. В нашем дистрикте голодная смерть - не редкость, хотя власти не признают, что это из-за нехватки еды. Официальной причиной всегда называют грипп, переохлаждение или воспаление легких — банальные и неоригинальные заболевания обычных людей. Мы были недалеки от того, чтобы пополнить список этих людей. И именно в этот день в моей жизни появился Пит Мелларк и его теплый, пусть и немного подгоревший хлеб.

float:left[indent] Я помню все. Помню будто это было вчера, и знаю, что никогда не забуду. Единственное чувство, которое не смог погасить во мне Панем — это чувство благодарности. Сын пекаря. Мальчик с пепельными волосами, поднимающийся сейчас на сцену. Это несправедливо, это вкрай несправедливо! Огромная черная ненависть и злоба поедают изнутри все то человеческое, что во мне оставалось к нашей власти. Не могу сдержать слез. Плотно сжимаю губы и пытаюсь проглотить тот плотный сухой ком, что растет у меня в горле. Он не должен здесь быть... не должен. Почему именно он? Глаза наливаются слезами и на смену ненависти приходит боль. Боль, которую не снимешь снежным компрессом или морфлингом. Боль, которая въедается тебе глубоко в душу и не дает больше свободно дышать. Я — Китнисс Эвердин, рядом со мной юноша по имени Пит Мелларк. Мы — трибуты семьдесят четвертых голодных игр из Дистрикта-12. И с вероятностью до 99,9% это наша последняя весна. Мы — маленькие пешки большой системы Капитолия. Пешки, которым суждено пасть в угоду власть имущим.

*********************

[indent] Я уже почти привыкла к ночным кошмарам, почти не кричу по ночам, почти не кусаю губы до крови. Почти не переживаю сцены убийства на арене снова и снова, в очередной раз запуская стрелу в белку, которая в моем сознании превращается в очередного трибута. Почти... Но как же не хватает этого почти, черт возьми! Я даже предположить не могла, что победа тогда на Голодных играх, повлечет за собой такие последствия. Сколько раз ловила себя на мысли, что если бы можно было повернуть время вспять, съела бы те злосчастные ягоды, и не было бы тогда всего этого. Съела бы и не было бы больше необходимости беспокоиться о чем-то. Или ком-то. Но в который раз обдумывая это, я снова и снова прихожу к выводу, что я не могла поступить по-другому. Разве что снова обмануть Пита и снова сыграть "на публику", уверив его, что победа у нас в кармане, а самой тем временем проглотить те злосчастные ягоды, ставшие чуть ли не именем нарицательным в нашем мире. Как я могла подумать, что Сноу оставит все как есть. Это было бы очень странно и очень гуманно. А гуманность не главная черта президента Капитолия.

[indent] По возвращении хотелось все забыть, стереть из памяти напрочь, поставить блок на все то, что происходило на арене. Хотелось... но это было невозможно. Смотрю на едва заметные полосы предрассветного солнца. Сегодня мне снова нужно будет перебороть себя. Снова нужно улыбаться, пытаться быть счастливой и неустанно благодарить Капитолий за его щедрость. А еще я должна все исправить после своей победы и утихомирить вспыхивающие в Дистриктах восстания. Я должна все исправить во время тура Победителей, и он начинается через несколько часов. Я должна уверить всех, что тронулась от любви к Питу, что все мои действия продиктованы лишь слепой любовью к этому юноше. Почему я постоянно кому-то что-то должна? Ответ напрашивается сам собой — чтобы дать шанс моим родным остаться в живых. И где-то глубоко в себе душу то едва уловимое чувство, шепчущее мне, что игрой это все можно назвать лишь с натяжкой. У меня осталась лишь пара часов, чтобы побыть собой.

[indent] Выливаю кувшин холодной воды на Хеймитча, выслушиваю его недовольное ворчание и чертыхание. — Если хотел нежностей, то нужно было просить Пита, — выдавливаю из себя и даже не подозреваю, что Мелларк уже здесь. Все то время, что мы вернулись с Игр я старалась быть на отдалении от этого парня. Пыталась разобраться в себе, понять истинные истоки своего поведения, своих поступков, слов, мыслей... и каждый раз, каждый чертов раз приходила к одному и тому же выводу, в котором боялась признаться даже сама себе. И именно поэтому постоянно повторяла Гейлу, что все это было лишь игрой на камеры, лишь уловкой, позволившей мне выбраться живой с арены. Вместе с Питом. Гейл мне не верил. Я не верила сама себе. По ходу мне не верил никто... Осознавая всю драматичность ситуации не нахожу ничего более разумного, как просто промолчать на его приход и отвести взгляд. Он разбавляет атмосферу, этот мальчик всегда умел это делать. В отличие от меня. — Я поела в городе. Спасибо. Он научился выдавать фразы на одной сухой безэмоциональной ноте. От этого было больнее, но и в то же время легче для осознания того факта, что все это — лишь игра. Научилась и я. Да, по возвращению с арены между нами образовалась огромная глыба льда, и с каждым днем мы оба ее увеличивали, поливая холодной водой и снова и снова понижая температуру наших отношений. Правильно ли это? Не знаю. Но мы оба выбрали такое поведение. Одновременно. Или это мне только казалось?..

[indent] Деревня победителей должна была стать нашим домом, нашим семейным уютным счастьем, которое нам позволил создать Капитолий. Но вы даже представить не можете как я ненавижу это место. Оно постоянно напоминает мне о прошлом, возвращая в те ужасные дни, где мне приходилось убивать, чтобы теперь якобы ни в чем не нуждаться. Да, моя семья теперь будет обеспечена деньгами и едой до конца своих дней, но ценой чего все это было достигнуто?..

float:right [indent] — Ты взволнована, ты влюблена, ты счастлива, ты улыбаешься на камеру через.. три.. две... одну..., в последний момент успеваю изобразить на лице подобие счастливой улыбки, прежде чем Эффи выталкивает меня навстречу софитам и камерам. Морозный ветерок ударяет в лицо, и несколько снежинок упорно хотят приземлиться на моем лице. Прикрываю глаза и слегка отворачиваюсь от этой "милости". С Питом нас разделяют всего двадцать метров — именно столько Сноу посчитал достаточным расстоянием для того, чтобы как можно меньше нуждаться друг в друге. Именно эти двадцать метров навстречу друг другу мы делали лишь в отсутствии кого-то из нас. Пит по утрам приносил свежеиспеченный хлеб и отдавал его моей матери, я же после охоты приходила в его дом и отдавала его семье белок. На этом все. Все наши встречи были сведены к минимуму. И вот снова между нами эти двадцать метров, и теперь мы не можем не проделать их. Еще шире и искреннее улыбаюсь камерам и делаю шаги вперед. Понимаю, что только убедив Президента в нашей любви я смогу, наконец, увериться в сохранности жизни моих близких. И Пита. Снова мысль о нем колет больной иголкой в самое уязвимое место, но я в очередной раз стараюсь придушить эту боль. Хочу обнять его, почувствовать под пальцами мягкую ткань его пальто, и только собираюсь это сделать, как земля уходит у меня из-под ног. Вся выстроенная в голове система сбивается и распадается на мириады маленьких ниточек. Чертов снег играет с нами злую шутку и мы падаем. Питу было больнее, ибо я падаю на него. Где-то на заднем плане улавливаю крики, шум и ликующий голос Цезаря, ведущего свое шоу в преддверии тура Победителей. Но встретившись глазами с парнем, которого я старалась избегать, все вокруг замолкает. Я забываю зачем мы здесь, почему все так, а не иначе... есть только я и он. Припадаю к теплым, влажным губам в нежном поцелуе. Искреннем поцелуе, не нацеленном на камеры... и в этот миг одергиваю себя. Было ли это достаточно искренне, чтобы убедить зрителей? И за долю секунды решаю поцеловать его второй раз, только в этот раз немного более... страстно? Получилось ли у меня? Только на этот раз не было той звенящей тишины вокруг, я прекрасно слышала недвусмысленные фразы Фликельмана, слышала едва уловимый рокот видеокамер, снимающих нас, слышала несмолкающие овации зрителей, смотрящих на нас в Капитолии, слышала как Эффи переступает с ноги на ноги, волнуясь за нас с Питом и беспокоясь о том, чтобы мы все сделали правильно. Отвожу глаза и пытаюсь встать на призывы Цезаря. — Извините, натурально смущаюсь я, отряхиваясь от прилипшего к меху снега. У меня начинает сводить скулы от напряженной улыбки, но я привыкла к боли. Цезарь что-то говорит о том, что это наш день, что мы никому ничего не обязаны, что можем полностью отдаться на волю чувствам, что впереди нас ждет долгая и счастливая жизнь. И все это нам дал Капитолий. — Да, благодаря щедрости Капитолия, мы с Питом близки как никогда, не слишком радостно произношу я, но все также не снимая с себя улыбки, и в подтверждение своих слов теснее прижимаюсь к плечу пекаря.

БІДА НЕ В ТІМ, ЩО СВИЩЕ ВІТЕР ЛЮТИЙ,
ЩО СІЧЕНЬ НА ВІКНІ МАЛЮЄ МЕРТВІ КВІТИ.
БІДА НЕ В ТІМ, ЩО ТИ МЕНЕ НЕ ЛЮБИШ,
БІДА, ЩО Я ТЕБЕ НЕ МОЖУ РОЗЛЮБИТИ.

+1

4

Мои мечты и чувства в сотый раз
Идут к тебе дорогой пилигрима,
И, не смыкая утомленных глаз,
Я вижу тьму, что и слепому зрима.

Эффи Тринкет улыбается своими кукольными губами и, кажется рада, что мы не впадаем в истерику и сдерживаем наши души, готовые сорваться и упасть в бездонное черное пространство. Это хуже, чем проклятие, хуже, чем слезы, хуже, чем боль. Это — наказание, за грехи, которые совершали не мы. Эта публичная казнь на потеху Панему. Они любят подобные кровавые яства. Я мутным взглядом окидываю площадь, выискивая среди них моих знакомых и семью. Вот, вдали от ровных рядов юношей и девушек, стоит моя мать. Она прижимает ладони к груди. Но даже на таком расстоянии я отчетливо вижу застывшее раздражение на ее лице. Я — позор в семье Мелларков, лишний рот, не способный ни на что путевое. Никудышный, никчемный, совершенно пустое место. Что из меня никогда не выйдет толк. Разве что для дорогих заказов на украшение тортов, и то — это не занятие для мужчины. Я научился лгать, был красноречив, начитан. Стал обычным серым мальчишкой, которых везде встретишь в Шлаке. Старался прятать свои пытливые глаза в их голубизне. По идее, младших детей любят, они купаются в любви родителей. И у меня был пример правильной семьи — чета Эвердин всегда с трепетной нежностью относилась к своим дочерям и они светились от этой любви. Иногда, пребывая в школе на уроках, я засматривался на Китнисс. Всегда на расстоянии. Наблюдал за девочкой, как воришка. Ловил ее жесты, улыбки и слова. А она даже не догадывалась о моем существовании. Сама Китнисс даже не подозревала насколько она сильная и яркая. Ярче луны, жарче солнца. Нет, Китнисс Эвердин была совершенно необычной девчонкой. Твердой и прекрасной. Как те картины из старых книжек. Тысячи раз я корил себя за свою несмелость и трусость. За это не состояние подойти и просто поздороваться. Мне казалось, да и до сих пор кажется, что такому юноше, как я, не место рядом с такой ослепительной девушкой, как Китнисс. Я взрослел, поднимался на ноги. Лучница хорошела и была подобна раннему цветку, который едва раскрыл свои бутоны и купается в солнечных лучах. Меня завораживал ее голос. Мягкий и звонкий одновременно, как весенняя капель, он заставлял трепетать и оживать мою никудышную душу. И забирался так глубоко, находил такие высоты, о которых я не подозревал. К сожалению, Китнисс пела очень редко. И от того ее песни были сладки.
Меня окружали девушки, но я отчаянно не понимал, что их так манит. Внешне я был совершенно обычный мальчишка. Пепельные волосы, голубые глаза, доставшиеся от матери. Наверное, именно за цвет глаз я ходил в не любимчиках матери. Находясь рядом с этой женщиной, я старался быть на расстоянии чуть больше вытянутой руки, что бы ее оплеуха случайно не задела меня.
Я посещал кружок по борьбе, потому что так нужно было. И это было очередным "семейным" делом. Ведь мои старшие братья тоже занимались борьбой. И у меня хорошо получалось. Мне нравились занятия. Не из-за выплеска негативных эмоций и одобрительных кивков тренера, из-за тактильного общения.
Стоило только какой-нибудь девушке улыбнуться мне или сделать комплимент моей тактике боя, как старался мягко сказать, что отношения мне не нужны. Именно с ней. У меня был идеал. И даже если я никогда не смогу притронуться к Сверх Новой, то смогу жить рядом с Китнисс и радоваться ее счастью.
Над моей головой был занесен топор и скоро он обрушится на шею. По странному стечению обстоятельств, судьба сама подтолкнула меня к девушке моей мечты. Но я ослеплен не ее красотой, а ее неминуемой гибелью. И моей смертью. Но за мою жизнь можно и не бороться. Она и так была пустой. А теперь еще и короткой.
Эффи просит обменяться нас рукопожатиями. В первый раз наши ладони соприкоснуться. Я ладе воспрянул духом, когда ее теплые пальчики едва сжали мою ладонь с грубой и потрескавшейся кожей. Прощание проходит быстро. Нам даются три минуты, что бы отец потрепал меня по волосам, братья сжали плечо. А мать наградила своим напутствием. "Наконец-то у нашего Дистрикта есть шанс на победу". Во мне шевелится надежда, что мать все годы прятала где-то глубоко в душе свою любовь ко мне. Заглядываю в ее голубые глаза и вижу в них холодную сталь. Она смотрит на соседскую дверь. Иллюзия тает так же быстро, как и возникает.
Из города нас увозят в окружении миротворцев. Наши телохранители молчаливы и часто посматривают на нас. Эффи не перестает без умолку о том, насколько прекрасный Капитолий. Трибуты, коим были сейчас мы с Китнисс, пребывали в напряженном молчании, погруженные в собственные мысли. Я старался не думать о своей смерти, акцентируя внимание на добром и светлом, что у меня было. Искусство, картины углем, советы от старшего брата, улыбка Китнисс. Жаль, очень жаль, что удача выбрала именно ее. Наша дорога ведет к столице и проходит мимо всех Дистриктов. Но добраться в Капитолий иначе как на поезде или вертолете — не возможно. И конечно же, наши последние дни перед Голодными Играми пройдут в роскоши, в исполнении всех желаний. Почувствуй себя, сидящим на электрическом стуле, обитым мягкой кожей, и делая последнюю затяжку перед тем, как приговор исполнят в действие.
Громадный темно-металлический поезд-стрела домчит нас до столицы. Такое убранство и такую роскошь я даже представить себе не мог. Печенья, целый поросенок, запеченный на вертеле. От яств глаза разбегаются, а во рот наполняется слюной. Страх и голод они всегда ходят рядом. На мог я позволяю чувству новизны меня одурачить, вдохнуть воздух путешествий. Но свобода улетает синей птицей, а бремя трибута кандалами сковывает руки и ноги.
float:right— Ты его уже видела? Хэйтмича? Он наш ментор. Когда-то он сам победил в играх. — Мне стоило громадных трудов заговорить с Китнисс и сделать так, что бы голос не дрожал и не выдавал моих чувств. Мы сидим рядом к синих креслах, а Эффи наконец оставила нас одних. Мне хочется ее приободрить, сказать, что все обязательно будет хорошо. Я уже принял решение и во что бы то ни стало, осуществлю его. — Ты можешь со мной не разговаривать, но с ним надо обязательно. Он должен нам помочь!

**

Усердным взором сердца и ума
Во тьме тебя ищу, лишённый зренья.
И кажется великолепной тьма,
Когда в неё ты входишь светлой тенью.

С 74х игр я вернулся тряпичной куклой, у которой оторвало ногу. Я был калекой, со сломленной душой, чья кожа состояла из различного цвета кусочков ткани. Мое тело исполосовали неровными линиями шрамы, ожоги. На арене оставил не только свое юношество, надежды, но и свою ногу. Теперь я полноценный калека. И про это не дает мне забыть моя мать. Ее шуточки стали более колки, как будто ноющей эфемерной боли было не достаточно. И от мучимых по ночам кошмарам меня не спасали ночники, окрики и даже болезненные пощечины. Через открытое окно я слишком часто слышал крики Китнисс. Мы вдвоем горели в этом огне, но он не очищал. А выпаливал в нас все доброе и яркое, лишал сна, покоя. Мы переживали последствия изощренных игр Капитолия вместе, но и на расстоянии одновременно. Я больше не подкрадывался к ней среди ночи и не стоял у распахнутого окна, пытаясь заговорить с девушкой, которая пребывала в агонии. Не мог ее вытащить из собственного разума, считая, что у Китнисс место в сердце не просто занято. А украдено ее лучшим другом Гейлом. Мне было больно от одной лишь мысли. И каждый раз, когда наши взгляды пересекались, я улыбался. Потому что чувствовал, что Китнисс взвалила на себя груз ответственности и за мою жизнь. Это было той мелочью, которую Эвердин разрешала мне делать.
мы распластаны на дорожке, на нас нацелены тысячи невидимых глаз. До моих ушей доносятся чьи-то голоса, окрики и даже вскрики. Это все уходит на второй план. Белый фон, без которого невозможна картина. А я не могу отвести от глаз цвета живой ртути Китнисс. Она пахнет лесом, шишками и морозами лютыми. Мои губы растягиваются в улыбке, из них вылетает смущенный смех. Мой взгляд шепчет "Прости". Я ожидаю от Китнисс немого упрека. Но получаю лишь благословенную тишину. От нее веет весной, свежеиспеченным хлебом и затаенным желанием. Она так близки, что мои мышцы сводят от одной мыль лишь прикоснуться к ней. Глотаю воздух мелкими глотками и пьянею не хуже Хэйтмича от терпкого бренди. Моя нога, которой уже нет, мой протез подарили случай. Пусть он наигранный, полный сомнения и не настоящий. Для нее не настоящий. Наши губы соединяются в примирительном поцелуе. И весь лед, окружающий нас, тает. Не успеваю придти в себя, как Китнисс награждает вторым. Мое сердце стонет от боли, а губы-заложники обхватывают нижнюю губу девушки. Благодаря голосу цезаря мы "вспоминаем", где находимся, одеваем целомудренно-смущенные улыбки. Поднимаемся с дорожки и снова машем в камеры. Привет, Капитолий, надеюсь вам доставило удовольствие такое зрелище.
Начинается интервью. Цезарь спрашивает счастлив ли я, что все так удачно для нас ложилось? Я киваю. Говорю, что "да". Он явно недоволен такому короткому ответу, и пытается разговорить меня.
float:right— Да, я счастлив. Наши окна напротив. И меня отделает от Китнисс всего двадцать метров. — Улыбаюсь, обнимая девушку за талию. И пусть мои ладони зажаты в перчатки, я доволен, что имею столь незначительный, но контакт. Цезарь прощается с нами,  обещает заглянуть к "несчастным влюбленным" из Дистрикта-12 в скором времени. Я машу ладонью в знак прощания. Камеры гаснут и я не сразу убераю свою ладонь с талии девушки. Поворачиваюсь к ней и снова встречаюсь с ее глазами. Пытаюсь не выдать эмоции, не сказать, что для меня эти поцелую на камеру значат намного больше, чем просто спектакль. Я — обычный мальчишка, у которого попросту нет шансов. — Хорошо сыграла. Я даже поверил.
Мы расходимся. В следующий раз встречаемся в поезде. Все как в "в старые-добрые". Вот только я не могу сказать, какая из пыток изощреннее — та, в которой мы убиваем или эта, которая нам предстоит. Эффи щебечет про "лучшее для ее победителей". Она рада, на седьмом небе от счастья. В этот раз у нее кукольные ресницы и парик-одуванчик. Я лениво потягиваю сок, изредка бросаю взгляды на накуксившуюся Китнисс. Девушка может в любое мгновение взорваться. Мне эта затея глубоко не нравится, но этого не прочитать на моем лице. Лгун, уровень почти_мастер.
Мне от любви покоя не найти.
И днём и ночью — я всегда в пути.

+1

5

собираю наши встречи, наши дни как на нитку
это так долго...
я пытаюсь все забыть, только новая попытка
колет иголкой...

[indent] Совсем скоро меня не станет. Я знаю, что умру. Мне больно, страшно, но я успокаиваю себя тем, что моя смерть не будет напрасной — я спасу жизнь Прим. Моей маленькой девочки, моей сестренки, моего утенка. Смерть. Я пристально вглядываюсь в ее черты. Мы с ней хорошие и давние знакомые. У нас с ней общие друзья. Но не важно, сколько раз мы с ней сталкивались, не важно, насколько мы стали близки, при каждой нашей встрече она обретает новый облик. Но как правило всегда именно я выступала тем самым палачом, который лишает жизни. Белки, гуси, хорьки — вся та живность, которую можно встретить у нас в лесу наверное знала меня в лицо. Но сегодня... сегодня все по-другому. Сегодня я оказалась по ту сторону баррикад и этот чертов меч Капитолия завис уже над моей шеей. Я всегда была реалисткой, никогда не видела и не воспринимала этот мир сквозь призму сиреневых очков, никогда не руководствовалась лозунгом "все, что не делается — все к лучшему". Может быть, где-то там, в Панеме оно и так, но только не у нас в 12-ом Дистрикте. У нас никогда не случается чудес, мы созданы лишь для того, чтобы обеспечивать все остальные Дистрикты углем, а в редких перерывах успевать закинуть в рот что-нибудь съедобное. Если оно имелось в наличии, конечно. В какой-то степени я даже рада, что так складываются обстоятельства: по крайней мере теперь в моей семье будет на один голодный рот меньше, а это не может не радовать. Но я не настолько сильна, чтобы вывести эту мысль на передний план.

[indent] Наш Дистрикт никогда не "взращивал" победителей, у нас никогда не было шансов на победу, и каждый год, провожая своих родных и близких в Капитолий на Арену, семья уже заранее начинала оплакивать их. Каждый раз выход на этот помост в центре Дистрикта, с которого сейчас щебечет Эффи становился смертельным эшафотом, с которого нет пути обратно. Вы спросите, а как же надежда? Ведь именно она должна умирать последней. Должна. Но это не так. Поднимаясь по этим ступеням, ты понимаешь, что вот он час Х, который и завершит твой земной путь, и неважно, что ты успел, а что не успел сделать. Банальная драма жизни, но даже ее я не могу принять. Стоя здесь, чувствую, как глаза наполняются слезами, а откуда-то из глубины рвется душераздирающий крик отчаяния и боли. Но я лишь сильнее сжимаю губы и подаю руку Мелларку для рукопожатия. Эффи так хочет театральности, ей просто необходима эта картинка, ее задача — сделать церемонию выбора трибутов как можно более запоминающейся, ведь она прекрасно понимает, что на самих Играх мы долго не продержимся. По большому счету - это ее работа, за которую ее знает общественность. И как и любому человеку, ей нужно_необходимо сделать свою работу на отлично. Иначе найдутся недовольные. И я даю ей эту театральность, хотя и не принимаю ее. Мне больно даже подумать о том, что эта теплая мягкая ладонь, которая сейчас обхватила мою руку, может стать вражеской ладонью. Больше всего я теперь боялась, что мне самой придется убить Пита, а зная Сноу я практически уверена, что он устроит все именно таким образом. И чтобы не ощущать всего этого накала, я отключаю себя, отключаю все возможные эмоции, стараясь закрыться скорлупой, откуда не будет слышно этого светящегося голоска Тринкет, от которого становится только тошно, не будет видно лица Прим и матери, которой я еще скажу пару слов за те три минуты, которые нам отведет Капитолий для прощания с близкими. Также я скажу Гейлу, чтобы не бросал их. Скажу Прим, чтобы она не бросала свою козу, ведь теперь именно она будет кормить всю семью, состоящую теперь из двух человек. Я хочу разреветься в хлам, так, чтобы вылить наружу все те невыплаканные потоки воды, скопившиеся во мне, но снова и снова глотаю их. И я чувствую, что я практически на пределе, на той самой границе, когда перестану контролировать себя и стараюсь буквально впитать в себя тепло Примроуз, в последний раз насладиться чем-то живым, ведь как только я переступлю порог поезда, все изменится. И моя скорлупа становится лишь прочнее от этого осознания. — Постарайся выжить, -именно эти слова я слышу последними перед тем, как ее от меня уводят. Она всегда была лучиком света, всегда верила во все лучшее, всегда была милосердной и понимающей, — этим мы всегда отличались. — Конечно, постараюсь... но только она не знает, что сказала я это лишь для того, чтобы не разочаровывать ее. Последний раз касаюсь ее плеча и мягкой шелковистости волос прежде, чем двери закрываются и я остаюсь в глухой тишине одна. Той тишине, которая давит на тебя непомерным грузом, способным раздавить, расплющить, но почему-то в самый последний момент сбавляющим напор.

[indent] Я не помню, как оказываюсь в поезде — все превращается в автопилот. Не понимаю, зачем весь этот пафос, зачем вся эта церемонность, если по итогу мы все умрем. Падем как шашки домино в этой неравной борьбе с Капитолием. Поезд и правда мчит на немыслимой скорости, а Эффи продолжает ворковать о том, как нам повезло здесь оказаться и... дальше я не могу слушать весь этот бред и прикрывая глаза, ухожу в пустоту, окутывая себя невидимой стеной. Непроницаемой, холодной и твердой стеной. Я не хочу всего этого, не могу видеть всю эту роскошь, мне противно от одного прикосновения кожи к этим мягким синим бархатным креслам, которые призваны доставлять удобства. Я ненавижу все это и, наверное, вся эта ненависть отражается у меня на лице. Толчок поезда вырывает меня из прострации. Эффи рядом с нами уже нет, а взгляд на Пита дает понять, что он еще не тронулся умом настолько, чтобы разговаривать с собой. Слышу, или скорее чувствую движение летящего поезда, при этом стараясь вырвать себя из состояния астрала. Он снова задает какой-то вопрос. Что-то о том, что я могу с ним и не разговаривать, но просто обязана говорить с Хеймитчем. Ах да. Хеймитч. Тот самый ментор, который в свое время победил на пятидесятых голодных играх. Я не знаю, как он это сделал, но уверена, что не смогу повторить его подвиг. В итоге так ничего и не сказала Питу. А что говорить? Я не знала, как мне дальше дышать и научиться воспринимать себя все еще живой, уже не говоря о беседе с ним. Два раза я пыталась, даже почти открыла рот, но в последний момент слова застревали где-то внутри, а перед глазами вставала картинка, что этого парень напротив с невероятно голубыми глазами скоро станет трупом. И я опять глотаю ту горечь, что скоро затопит меня изнутри.

[indent] Эбернати не заставляет себя ждать, но ничего кроме того, что игры сделали его пьяницей, я не выношу из нашего разговора. Мелларк искренне пытается выудить из него какую-нибудь полезную информацию, тем самым чем-то напоминая мне Прим. Она умела верить в лучшее. Он тоже умеет это делать. Мне было абсолютно плевать на то, что скажет Хеймитч, но его слова о том, что мы должны смириться с нашей скорой кончиной почему-то выдернули меня из состояния моей отрешенности. Нет, я уже давно с этим смирилась, здесь ничего не изменилось, но Пит... Пит все еще верил и я не могла убить эту веру. Пусть она и ничтожно мала. — Тогда что, черт возьми, ты тут делаешь?, огрызаюсь я в ответ нашему ментору, на что ловлю лишь его ухмылку и лаконичный ответ: -Напиваюсь. Мне этот ответ почему-то вообще кажется смешным, и чего греха таить, самым правильным. Однако Мелларк так не считает и его попытки остановить ментора лишь приводят к тому, что тот решает напиваться в одиночестве, что не нравится второму трибуту. -Постой! Это все бессмысленно. От него же сейчас толку — ноль, я в первый раз решаюсь с ним заговорить и осознание этого факта меняет что-то у меня внутри. Но разговора не получается и я снова остаюсь одна.

float:right [indent] Не знаю, как я пережила ночь в этом адовом поезде, но солнце снова взошло над горизонтом. Нахожу Мелларка и Эбернати в вагоне-ресторане за завтраком. Мне же ком в горло не лезет. Но я все еще нахожусь под тем состоянием, которое поселилось во мне от веры Пита. Эта щемящая вера и надежда, которая сквозит в каждом слове блондина, но следующие слова ментора буквально въедаются мне в кожу_мозг_мысли маленькими огненными осколками жестокой правды. -Для того, чтобы выжить ты должна нравиться публике... и здесь ты не на высоте, он говорил что-то еще, но мне уже было неважно что именно. Ведь по сути он был прав. Я не умею нравиться окружающим, я никогда не стремилась к этому, а жизнь никогда не ставила меня в такие условия, чтобы применить все это на практике. Я была не просто не на высоте в этом, я было ниже грунтовых вод по уровню. И почему-то в этот момент мне стало горько от этого. Опускаю глаза на стол из красного дерева и усмехаюсь всей горькой парадоксальности сказанных слов.

--------------------------------------------------------

[indent] Мы вернулись с Арены, у нас получилось, мы это сделали. Неважно скольких усилий нам это стоило, сколько жертв нам пришлось перенести, сколько раз переломать себя внутри и снова по кусочкам собрать. По крайней мере попытаться это сделать. Мы оба прекрасно знали, что больше никогда не будет так, как прежде, — Капитолий сделал из нас то, что даже отдаленно больше нельзя назвать людьми. Я чувствовала себя лишь обычной телесной оболочкой с огромной устрашающе черной дырой внутри. Мне до сих пор сложно смириться с многим, и что-то мне подсказывает, что я никогда не смогу этого сделать. Хоть мы и победили, но Панем держал нас в электрических тисках, не позволяя даже малейшей вольности. Я даже перестала находить себя в лесу. Я терялась. В пучине безысходности, боли, горечи, ужаса. Я теряла себя ночами вгрызаясь в подушку, подавляя крики ужаса и пропитывая ее своими слезами. Я хотела все забыть, но не могла. Хотя нет, одного я забывать не хотела, а скорее даже боялась этого. Но еще больше я боялась признаться в этом самой себе.

[indent] Наши дома в Деревне Победителей специально строились так, что окна гостиных и моей и Пита спален оказались ровно напротив. Тогда это был просто очередной элемент декораций для устроенного Капитолию представления, чтобы лишний раз подчеркнуть, насколько мы с Питом не можем обходиться друг без друга. Все гипертрофировано, все слишком напыщенно и картинно. Как и всегда в Панеме. Но теперь, вот уже в течение нескольких месяцев, каждый вечер, перед тем, как лечь, я подхожу к окну и просто долго смотрю на его окна. Так я убеждаюсь в том, что с ним все в порядке, и только после этого забываюсь беспокойным сном. Он не знает этого и я никогда ему об этом не скажу. А еще я знаю, что Пит гасит свет, а я сплю при включенном — так я быстрее возвращаюсь в реальность, проснувшись от очередного кошмара. И всякий раз, когда это происходит, я изо всех сил вцепляюсь руками в край подоконника. Мне так хочется туда, к нему, что я боюсь вывалиться из окна, даже когда оно закрыто. Втайне я надеюсь, что Пит испытывает тоже самое, хотя увидеть этого не могу. Меня тянет к нему как магнитом всякий раз, когда я его вижу, и вместе с тем я его все еще боюсь. Боюсь что огня, боюсь оказаться во власти этого чувства, порой не понимая, что сама же себя туда и загоняю. Этот небольшой казус на снегу перед камерами еще одно подтверждение этой теории. Когда я рядом с ним, я перестаю себя контролировать, я забываюсь в мягкости его голоса, в глубине его голубых глаз, в теплом запахе корицы и ванили, которым почему-то всегда пахнут его губы. И сейчас, ощущая у себя на губах его теплое дыхание, я вновь вдыхаю этот аромат, при этом практически смакую его. Облизываю ту часть, которой недавно касался он, ловлю себя на мысли, что готова находиться в этой близости бесконечно долго. Но все рано или поздно заканчивается. Камеры смолкают. Пит как всегда смог донести информацию до зрителей намного лучше меня. Он везде меня превосходит. Не могу унять внутреннюю дрожь от прошедшего интервью, а последующие Его слова больно разрезают что-то внутри меня на кровоточащие куски. Он не поверил. Не поверил ничему. И почему-то противно стало даже не от того, что и зрители могут отнестись ко всему этому как к хорошей игре на камеру, а от того, что я испытала ту звенящую тишину, ощутила как сердце сделало сальто и ухнуло куда-то вниз, почувствовала то, от чего бежала уже долгие месяцы... а для Него все это было лишь игрой. Я же потеряла ту грань, после которой Игра перестала быть таковой. Глотая всю ту боль и горечь обиды произношу лишь: — Ты тоже... на большее меня не хватило. И я снова пришла к осознанию, что я никому не нужна...

float:right [indent] Далее был поезд. Снова та стрела, мчащая нас в Капитолий, только на этот раз останавливающаяся в каждом Дистрикте для почитания павших трибутов. Маленькие карточки Эффи, которые она заготовила каждому из нас на каждый выход. Я держала их и понимала, что не смогу прочитать даже слово, настолько мне все это противно и чуждо. Но я должна выдержать этот Тур, должна пройти сквозь него и не сломаться. Или хотя бы попытаться это сделать. Снова улыбаюсь на камеру, снова скулы сводит от постоянного напряжения, снова эта игра, в которой у нас с Питом все хорошо, а попадая вновь в поезд мы расходимся по разным номерам, не говоря друг другу и слова, именно поэтому его приход ко мне после стычки с Эффи заставляет меня напрячься. — Я потом перед ней извинюсь.., проговариваю, глядя на проплывающий пейзаж за окном. Я не хотела задеть Эффи, правда, но нервы слишком напряжены, я чувствую, что еще чуть-чуть и пружина моей уравновешенности лопнет, а все кошмары, которые я упорно загоняю к себе под кровать вырвутся на свободу. Я дико боюсь этого.

+2

6

непутевая и ненужная.
только с небом слащавым дружная.
раньше рифмы плелись натужно так,
что у дома дежурил врач.

Колеса отстукивают наш похоронный марш. Ту-ду-ту. Надрывно, гулко-громко, смертельно-тихо. Холод кусает за кончики пальцев, морозя их. Я почти не чувствую своих конечностей. Еще не достаточно напуган. Роскошь и золото в купе с бархатом и мелькающими пятнами за окном располагаются вовсе не размышления на тему "выживу, умру или сгину под чьим-то копьем". Задохнулись ли от собственной крови в легких, выплюю все свои органы. Делайте ставки. Доживет ли мальчишка Мелларк до заката, или чья-то стрела пронзит его грудь. Я лично ставлю на второе. Черная смола застилает мне легкие. Тяжело дышать. Так трудно, что кажется, что я заживо похоронен под землей, что из этого громадного вагона разом высосали весь воздух и заполнили помещение углекислым газом. Существует миллион способов убийств, Панем же придумал еще два десятка, что бы позабавить публику. Эта жатва будет кровавая, полна мертвых детей с их рыбьими глазами и разорванными ребрами. Дикие животные будут лакать нашу горячую кровь, как молоко. Изверги, каты и власть имущие будут в это время открывать дорогие бутылки вина и шампанского, делать ставки с шестью нолями на чью-то смерть, что бы через час пьяный дурман стер из их голов с модной прической наши имена. Ведь только так можно отдать дань той столетней войне, которая была между дистриктами. Только там мы можем вспомнить и думать о громадных потерях, которые понес народ, а главное — Панем! Дурманом стелются мысли, обвивая меня лианами. Туго, крепко. Не развяжешься, не спасешься. Неизбежность волочится побитой собакой за моей тенью. Вьется у ног, ластится, смотрит глаза. Палач уже точит топор. Жестокий король вынес приказ. Во имя добра, любви и блага должны погибнуть дети. Этот мир слишком жесток, раз тонет в крови невинных жертв. Когда-нибудь Панему простят его проступки, забудут оцинкованные гробы, которых не похоронить-не открыть-не проститься.
а теперь оказалась важною -
самой лучшею!
что здесь страшного?
твоё горе теперь бумажное.
а всё теплое... глубже прячь.
и ему отдавай при случае.

Я не хочу умирать.
А еще больше не желаю, что бы в глазах Китнисс поселилась грусть. Не хочу, что бы она убивала. Но ей придется. Ибо моя жизнь по сравнению с ее — ничто. И я ставлю на Китнисс Эвердин то дорогое, что есть у меня — мою собственную смерть. Говорят, человек не может выбрать каким именно образом ему умереть. Это только говорят. Они не умеют планировать.
Я собираюсь распрощаться со своей жизнью, что бы принести дополнительные баллы Китнисс Эвердин, что бы ее шанс выжить увеличился. Хотя бы на несколько процентов.
В вагон вваливается нам ментор. От него несет так, будто он не мылся несколько дней_лет_веков. Победителей не судят, не так ли? Мы простили ему победу, вот только сам Хеймич не может с этим смириться. Эффи снова включает свою мелодию, считая, что ее голос может заглушить все звуки. Наши недовольные взгляды, дрожащую руку ментора. От моего внимания не ускользает то, что он сразу сев за стол, тянется за новой чаркой. Наверное, он стоит на 90 % из алкоголя и ему находиться рядом с огнем запрещено. Мы пересаживаемся. И я лишаюсь того мимолетного мгновения, нашего уединения. Нас с Китнисс сближает не только малая Родина, но гораздо больше. И пока она об этом не догадывается. Нас объединяет всего лишь моя неразделенная, тайная л... самопожертвование.
— Так с чего мы начнем? Ты же наш ментор. Что нужно сделать, что бы... — Но старика Хейтмича интересует вовсе не наши уже пропащие души, на наша еще_одна_минута_проведенная_на_арене_в_живых, а темно-коричневое пойло в хрустальном графине. Наверняка дорогое. Наверняка прожигает нутро, выжигает мысли. Да, тебе не придется там умереть. ты будешь на это смотреть. Ментор просит остановиться, перестать бежать впереди паровоза (ха-ха, было бы смешно, если б так не хотелось плакать). Китнисс продолжает сохранять спокойствие, пока не взрывается. Даже сейчас, когда она пылает праведным гневом, когда страх в ее глазах перестает сиять так явно, не перестает быть прекрасной. Бесконечно прекрасной. И сильной. Кажется, я влюбляюсь еще сильнее.
Хейтмич, в отличии от меня, этого не видит. Не видит ее пульсирующей энергии, той страсти, с которой она бросает стрелы, той сосредоточенности, когда Китнисс выслеживает кролика, когда она замирает перед тем, как отпустить тетиву. Иногда быть безликим пятном на сером фоне очень полезно — замечаешь те детали, на которые простые люди не глянули. и сейчас я должен донести это до Хэйтмича. Китнисс Эвердин вернется живой домой. Я бегу следом за мужчиной, едва не падая, сшивая углы и сталкивая статуэтки с полок. До балерины мне далеко. Я даже почти не слышу голос Китнисс, а когда понимаю, что обращалась она именно ко мне, двери за моей спиной захлопываются. Я настигаю Эбернети. Включаю все свое красноречие, нахожу те доводы и те слова, что бы вбить в голову ментора те картинки и те видения, те планы, которые я вижу. Он должен понять. Должен. Вначале мужчина хочет от меня избавиться, пытается закрыть двери своего номера, но я непреклонен. Удается зайти не только вовнутрь, но и сесть на диванчик. На лице ментора странная смесь из раздражения, некой обеспокоенности, желания от меня поскорее избавиться. А потом оно меняется на другое. Каски удивления такие яркие, что дай мне кисточку, краски и полотно, я тут же изображу их. В эту ночь мы не сомкнули глаз — план, такой шаткий и такой недостижимый, вытравливался. Планочка за планочкой, наш мост имел уже сваи, был крепок. Оставалось дело за малым — пока не вводить Китнисс в курс дела, ибо девушка взорвется и... Все пойдет прахом.
У меня есть шарм, у нее — красота. Мы найдем спонсоров, а потом...
Мы перемещаемся в вагон-ресторан. Хейтмич завтракает виски, предлагает мне. Мотаю головой. Будь я хоть каплю сильнее, то непременно намекнул о том, что на часах еще нет девяти утра, а он уже в стельку пьяный. Это я позже пойму, что пьяный или трезвый наш ментор никогда не утратит резкость ума. В полумертвом состоянии он немного тише. Ровно настолько, что бы уйти в себя и разрешить своим мыслям бежать далеко вперед, заглядывая в зыбкое будущее. Всего три дня передышки, что бы потом...
float:right — Доброе утро, Китнисс. — Я улыбаюсь ей, уже более уверенный в себе. Когда все решено, гораздо легче общаться с непостижимой звездой. Нет больше боязни быть отвергнутым. Предлагаю ей булочку с маслом и чашку крепкого кофе. круги под ее глазами говорят, что девушка тоже не сомкнула глаз. Ах, Китнисс Эвердин, будь на то моя воля, то... Но закончить фразу мне не удается. Мы подъезжаем к столице. Нас приветствует публика. Она бушует. Крики доносятся даже сквозь пуленепробиваемое стекло. Всего на долю секунды меня это пугает, а потом я вспоминаю за чем я здесь. Для чего. Подхожу к окошку, робко выглядываю. А после широко улыбаюсь и даже приветствую их, махая ладонью. Боже, надеюсь, я не выгляжу как те принцессы из сказок..
он тебя никогда не мучает,
для него ты в тоннеле — лучиком.
и так было
и будет впредь.

**
просто помни, как раньше горестно –
ты любила других по совести,
а ему посвящала повести -
от количества
где-то треть.

Я не знаю что хуже — жить через дорогу, не иметь сил, быть скованным обязательствами, словами, мыслями, мучиться от желания обнять, прикоснуться к ней, услышать ее "люблю", поверить в них. Быть красным снегом на морозе, алой рябиной, что заглядывает в ее окна, бездушным, безликим, ничейным, никчемным, падать ниц перед ее величием. Смотреть как она распадается на кусочки, не способная соединиться. Боже, я давно не верю в тебя, лет так.. с шестнадцати, но если ты там есть, то пожалуйста, дай мне сил вытерпеть это, пережить и суметь ей помочь. Дай мне сил.
Я не знаю что хуже — жить с ней в соседнем номере и по ночами затыкать свои уши ладонями, подушками, что бы не слышать ее крики, всхлипы. Вслушиваться в них и искать намека, ждать, когда она выкрикнет мое имя. Позовет меня, скажет, что я ей нужен. Хотя бы как успокоительное, как страховка, как... Это так тяжело. Кажется, что с каждой секундой часть меня рвется лишь от моей неспособности быть настолько сильным, забрать_ поглотить ее боль, ее горе, все ее беды впитать в себя. Стать сильным, смелым, ее морем — бушующим и спокойным, укачивать на своих волнах, петь колыбельные, убаюкивать, шептать "люблюблюблю", сплетать пальцы, вдыхать ее аромат. А главное — знать, что моя Китнисс Эвердин стала девочкой, которая смогла выжить. Спастись и не оглядываться на прошлое, на арену.
Но я всего лишь простой мальчишка. Калека. Серый, неприметный цвет. Такая юная, столько пережила. Столько боли, что нет ни кусочка плоти, которая не болела бы; столько горечи, что отдается полынью на губах. Столько слез, что можно собрать целое соленое озеро. Столько криков, из которых можно построить дом. Можно я тебя не отдам никому, заслонов собою?
Я не знаю что хуже — быть ее другом, братом, быть "несчастным влюбленным" без возможности выплеснуть тот комок чувств, который душит меня. Натыкаться на молчание, на немую стену. Глухую, не пробивную. Тягучую, дрянную. Словно болотная тина забивается в легкие. Чувствуешь, как я тону? Земля давно ушла из-под ног. Только невесомость, тяжелая и безнадежность. Даже нет возможности тешить себя пустыми надеждами. Лишь смотреть в ее окна, заходить по утрам, улыбаться при встрече, печь для нее [только для нее, ради нее] хлеб. И ежедневно находить причины, что бы подняться с этой чертовой кровати. Даже во сне я не мог быть свободным. Если днем и удавалось забыться, то ночами настигали иные демоны.
Я не знаю, что хуже.. Просто не знаю.
наслаждайся теперь победами -
ты же кормишь его обедами,
так справляйся со всеми бедами,
невозможное по плечу.

Мы продолжаем наш забег. Дистрикты под номерами, люди за окнами, собрания на площадях. Но что-то не так. Это чувствуется в воздухе, некое напряжение, вызов в глазах. Не смирение, чужая воля не читается в них. Они хотят свободы. И видят символы в нас. Я задаю вопросы Хэйтмичу, игнорируя Эффи. Он, как и в первую нашу беседу, пытается от меня избавиться. Ну-ну, старик, ты слишком много знаешь, пора делиться информацией. Он все рассказывает. Наверное, это уже вошло в нашу маленькую привычку — проводить первую ночь в поезде за беседами. Бывший наш ментор рассказывает все. Нас поджидает опасность от тех, кто в прошлом году засунул наши головы в костер, заставляя пылать. Но мы не расплавились. Мы расправили плечи, подняли головы. Мы.. Она, Китнисс Эвердин, моя девочка-мечта. Несломленная птица, несгибаемая спица, палка в большом колесе. И я должен во что бы то не стало не дать сломать ее. Снова. И я не дам.
Наша игра в "несчастных влюбленных" набирает обороты. Когда огненная девушка не в состоянии читать сухие строчки с карточек, которые составляла Эффи, это делаю я. Делю ее проблемы на два. Китнисс мне разрешает, и даже благодарит взглядом. Мне больше не хочется держаться от нее как можно дальше. То расстояние в двадцать метров я преодолеваю. Мелкими шажками. Так, что бы не спугнуть Китнисс. Кажется, что я на охоте. Но моя главная цель — не поймать, не приручить гордого зверька, а подружиться. Стать близким, родным. Может даже братом, если она позволит. Надеюсь, что позволит. Не отгородится, не насупится, не выстроит забор такой длины и высоты, что не пробиться_не перебраться. Но там, где нельзя сделать подкоп, всегда можно постучать. И ждать, когда откроют двери.
Она просто Китнисс... Китнисс-не-Мелларк. Глупый мальчишка, перестань воображать. Эти мысли слишком громкие. Их может кто-то услышать, и воплотить в жизнь... А если попадется злой джин, то и мечта светлая станет серой и протухнет. Перестань вкушать ее поцелуи. Они публичны и не для тебя, а во имя спасения наших семей. Перестань держать ее за руку, дарить свое тепло, передавать свою уверенность через кончики пальцев.
Не можешь?
Глупый-глупый мальчишка.
….на вопросы о том, что в будущем:
представляю себя танцующей,
а его откровенным, любящим.

float:right — Да, я знаю. Она все понимает. — Говорю мягко, даже улыбаюсь. Да, мы вдвоем через многое прошли, этого у нас не отнимешь. Но и Эффи с Хейтмичем тоже не мало пережили. Наверное, смотреть, как чуть не убили твоих друзей не хуже, чем быть на арене и убивать ради своего выживания. И они даже нас не осуждают за то, что произошло там. Жаль, что нет правила "что происходит на арене, должно остаться только там". Вижу, что Китнисс уже мучают угрызения совести. Мы находимся в хвосте поезда. За окном мелькают деревья, перемешанный с забором. Не разобрать где какое дерево — поезд слишком быстро мчится вперед. Сажусь рядом, но не напротив, а на боковой диванчик, надеясь, что девушка будет не против моей компании. Здесь все так же — помпезно, богато, даже немного вульгарно. Любую картину скрашивает Китнисс Эвердин, даже в сером свитере с крупной вязкой, рукава которых уже успела растянуть. Не представляю свою жизнь без Китнисс. Кажется она всегда была со мной рядом, даже если не знала меня и не обращала внимания. Всегда мысленно обращался к ней, советовался. Подсознание отвечало ее голосом. Да, Китнисс Эвердин всегда была частью меня. Но Пит Мелларк с легкостью сотрется из ее памяти. Поэтому с легкостью [совсем нет], предлагаю себя. В качестве друга. И очень боюсь, что отвергнет меня. — Я здесь не для этого. Не только для этого. Я могу вместо тебя читать карточки Эффи. Мне кажется, что мы не с того начали. Начать с самого простого — с дружбы. И тогда все станет намного легче. Узнаем друг друга поближе. Вот например, какой цвет тебе нравится?
и детей,
создающих
шум…

+1

7

Я НЕ МОГУ ТЕБЯ ТАК ДОЛГО ЖДАТЬ,
Я НЕ МОГУ ДЫШАТЬ НАПОЛОВИНУ.
НАСТАЛО ВРЕМЯ ОБО ВСЕМ СКАЗАТЬ
Я НЕ МОГУ, Я НЕ МОГУ...

[indent] Три минуты, три злосчастных минуты... именно такой временной отрезок Капитолий считает необходимым для того, чтобы проститься. Три минуты — и вся жизнь под откос. Три минуты — и ты подводишь красную черту под своим существованием. Говорят, время тянется мучительно медленно, когда чего-то ждешь... мои последние три минуты пролетели как один миг, как один-единственный взмах крыльев. Раз — и ты рассекаешь пространство, два — и уже оставляешь далеко позади все то, что было так дорого. Если провести подсчет, то выходит у меня было на каждого ровно по минуте. Одной чертовой минуте. Прим, мама, Гейл. В одну минуту нужно было уместить весь тот поток невысказанной боли // чувств // любви. Сложнее всего было с матерью. Больше своей смерти я боялась, что она замкнется в себе как после гибели отца. Я приказывала // кричала // умоляла // заклинала ее. Она не могла // не должна была сломиться, — у нее осталась Прим. Меня больше рядом не будет. И она мне обещала, а мне хочется в это верить. Ну или хотя бы надеяться, ведь по сути больше ничего не остается. Как же, черт возьми, все парадоксально гадко. Смерть ради жизни. Капитолий каждый год присылает в дистрикты очередной пафосный фильм о том, для чего нужны Игры. Все это облекается в пышные фразы, наполненные патриотизмом и направленные на то, чтобы доказать неизбежность происходящего. Неизбежность и необходимость. Только так и никак иначе. Только смертью можно заработать жизнь. А все ради чего? Ради того, чтобы в двадцати трех семьях вновь наступил траур. И заходя в этот поезд я почему-то ощущаю себя своим же гробовщиком, забивающим последний гвоздь в крышку. Где-то в горле снова встает непроглатываемый комок и я уже не могу сдержать легкого всхлипа, который тут же в себе душу. Вспоминаю прощание с Хоторном, как сильные руки обнимали меня, а голос уверял, что все будет хорошо и я выживу. Как маленькая девочка я куталась в эти объятия, боясь того, что будет после них. В этот миг я теряла все, абсолютно все. И на эту потерю у меня тоже была всего лишь минута. Вздрагиваю.

[indent] float:rightСтрела мчит со скоростью двести миль в час, с каждой секундой отдаляя меня от родных мест. Глядя на пролетающий мимо пейзаж прихожу к мысли, что хочу этих игр в лесу. Да, именно там. Каждый год Панем придумывает что-то новое, изобретает очередной поток смертей под другим соусом. Чтобы сделать шоу более зрелищным, более эпичным, более смертоносным... чтобы дать возможность капитолийцам выписывать чеки с еще большим количеством нулей для поддержания иллюзорной жизни под колпаком очередного понравившегося трибута. И я хочу умереть в лесу, там, где я чувствую себя почти как дома. Под густыми кронами деревьев, под шелест зеленой травы, под убаюкивающие трели птиц. Сердце обливается … нет, даже не кровью, — кислотой. Той кислотой, которую не усмирить никакой щелочью, не смыть никакой жидкостью. Здесь не поможет даже живая вода. Будто чья-то ледяная рука прочно обосновалась где-то внутри и с каждой секундой сжимает свои объятия все сильнее и сильнее, выжимая последние соки. Последнюю кровь. Я боюсь. Я правда боюсь, что однажды эта чужая рука окажется сильнее меня.

[indent] Я так и не сомкнула глаз этой ночью. Не смогла. Не давали мысли // осознание реальности // страх. Ревела до спазмов, укрывшись с головой пушистым одеялом и подушкой. Ревела до такой степени, что распухло горло, не давая дышать. Я нервно хватала воздух, но еще больше задыхалась. А чтобы не скулить в голос, приходилось до боли сцеплять зубы. Но даже это не спасало от воя. Надеюсь, меня все же никто не слышал. На руку сыграл начавшийся за окном ночной ливень с грозой. Поднявшись утром обнаружила под глазами синие заводи глубоких черных озер. Устала. Неимоверно устала. Глаза щиплет, будто туда набросали мелкого песка. Гляжу на себя в зеркало и вижу лишь комок дрожащих мышц и натянутых нервов. Упираюсь обеими руками в белоснежный умывальник. Делаю глубокий вдох и на миг прикрываю глаза, приподнимая лицо куда-то к потолку, чтобы загнать слезы еще глубже. А ведь я думала ночью выплакала всю влагу, что имелась во мне. Смешно. Люди зря говорят, что слезы лечат. Легче не становится — это всего лишь фикция, иллюзия. Твои страхи, боль, огонь и внутренние монстры навсегда останутся с тобой. И сегодняшней ночью я испытала это в полной мере.

[indent] Привести себя в порядок так и не удалось: наспех заплетенная коса, горсть ледяной воды на лицо и я понимаю, что все тщетно. Так и спускаюсь вниз. В голове как в замедленной съемке или плохо снятой кинометражке прокручиваются кадры вчерашнего дня. Нам так и не удалось поговорить. Никому. Мне с Питом. Нам обоим с Хеймитчем. Все остались при своей заводи. Тонкие пальцы касаются синего бархата стен. Неприятно. Отдергиваю руку. Дождь прекратился и теперь движение поезда наполнено лишь едва уловимым стрекотом техники. Двери вагона-ресторана автоматически открываются передо мной и я снова оказываюсь лицом к лицу с реальностью. Только сегодня я хочу быть более сильной, более смелой и не такой отчаявшейся. Все-таки я запомнила фразу Мелларка накануне: хотя бы с ментором я обязана разговаривать. Но слова о том, что нужно нравится окружающим острыми осколками въедаются куда-то в основание сердечной мышцы и вся бравада в очередной раз рушится вдребезги. И прав Хеймитч  — такого наставления я не ожидала. Эти игры точно не для меня! Оседаю в кресло, пытаясь почти слиться с ним. Не спасает даже добродушное «Доброе утро» от пекаря. Лишь искренне и глубоко смотрю ему в глаза несколько мгновений, в немом вопросе на самом ли деле оно доброе. Мне хочется задать его вслух, но я молчу и смотрю. И в какой-то момент кажется, что я даже нахожу ответ на свои вопросы, но очередной толчок поезда рвет ту установившуюся хрупкую нить между двумя трибутами из Богом забытого Двенадцатого дистрикта.

[indent] Да, я не последовала примеру Пита, не взяла на вооружение его «щемящий позитив», не выдавила из себя даже подобие улыбки, когда поезд начал снижать скорость в подъезде к Капитолию. Не смогла. Хотя, возможно, это и к лучшему — так у этого парня будет больше шансов выжить. А дальше были стилисты. Много. Разных. Я устала от постоянного снования яркоодетых людей вокруг себя, кружилась голова, а мое тело использовали почти как инструмент для экспериментов на металлическом столе. Сглатываю полынью горечь и позволяю в миллионный раз себя помыть и расчесать. Цинна завершает начатое стилистами. Добрый, сопереживающий Цинна — именно он заставил впервые меня улыбнуться за все то время, что прошло с момента Жатвы. Тогда я еще не знала, какую роль он сыграет в моей жизни.

[indent] Огонь и правда выглядел почти настоящим, мне казалось, что я даже чувствую его легкое покалывание. Я храбрюсь на глазах у всех перед Парадом, но внутри дрожит каждая частичка моего тела. Страх вперемешку с ненавистью электрическим разрядом проходит по каждому капилляру и заставляет ладони потеть. Я не привыкла быть слабой, но когда Пит берет меня за руку с целью «это понравится зрителям» я позволяю ему это сделать. Позволяю, и мне становится спокойнее. Будто через его теплую ладонь я получаю частичку той непонятной мне уверенности. Сначала слегка, а потом все сильнее и сильнее сжимаю мужскую руку, переплетая свои пальцы с его. Так легче. Так спокойнее. И не нужны никакие слезы.
Стены! Я разбиваю стены руками!
Все стены между нами
На сцене, что придумали сами...
------
Вены, как цепи нас переплетали
Мы каждый день ломали
Стены, что между сердцами...

[indent] Я потеряла тот момент, когда Игры перестали быть для меня просто играми. Каждый божий день я отматывала назад дни и искала… искала ту отправную точку, когда поезд моего сознания сошел с привычных мне рельс. И я не находила. Я боялась признаться себе, что это навсегда. Арена изменила меня, и я навсегда потерялась на ней. Я рвала себя на куски, потом снова склеивала и опять рвала, пытаясь таким образом выдрать из сознания Мелларка. А если не выдрать, то хотя бы видоизменить. Захлебывалась в своем отчаянии, до крови раздирала запястья и выла. Постоянно выла. Иногда вслух, иногда где-то глубоко в себе. Ночами от кошмаров, преследовавших меня с самых игр, а днями — от кошмаров, которые создала себе собственноручно. Хеймитч выдумал эти отношения, Пит поддержал, а я поверила. Поверила в то, чего не может быть. И от этого боль становилась еще сильнее. Хотелось ногтями выдрать ее изнутри и закопать где-нибудь в лесу. Чтобы не мешала, не кровоточила, не ссаднила… но она как злокачественная опухоль почти ежесекундно давала метастазы. А я уже устаю с ними бороться, хотя еще и продолжаю.

[indent] В этот раз так вышло с Эффи, перед которой я теперь чувствовала себя виноватой. Ожидаю увидеть Хеймитча и услышать его очередную речь, но рядом оказывается Пит. И я снова давлю в себе вздох отчаяния. — Я не умею дружить… не задумываясь произношу в ответ и даже не удивляюсь правдивости сказанного, что вызывает неловкую улыбку. Он хочет дружить, хочет установить отношения «с простого», хочет, чтобы все было просто… но черт возьми, почему у меня все так сложно!? Вопрос о любимом цвете сбивает с толку и я хмурюсь. — О, это слишком личное, — пытаюсь пошутить. — Зеленый… цвет травы и листвы, цвет леса. — А твой?

float:left[indent] И вот так вволю нарыдавшись ночами я снова встаю с рассветом, снова заплетаю лентой тугую косу и снова примеряю на себя роль уже «счастливой влюбленной». Снова рисую улыбку на губах, от которой уже сводит скулы, снова толкаю очередной кусок Капитолийской пищи себе в желудок, хотя тот готов выплюнуть все обратно, снова целую Его и при этом молю богов, чтобы моя крыша не поехала. Да, Он помогает — он берется читать мои карточки, приходит на помощь. Но и моя психика не вечна. Срываюсь почти сразу, — в Одиннадцатом, когда вижу лицо Руты, глядящее на меня с экранов на площади. Мы должны быть счастливыми, когда она… не хочу произносить этого. А дальше все пошло как по накатанному сценарию, но видит Всевышний — я не хотела смерти того старика. Истерика, острая, тягучая истерика накрыла с головой и я в ней запуталась // утонула. Не знаю насколько громко я кричала, как сильно отбивалась от рук Хеймитча, как тому вообще удалось совладать со мной, знаю лишь одно — я не хотела, чтобы все закончилось именно так. Со всей дури ударяю кулаком в стену, содрогаясь в итоге еще и от физической боли. — Сноу приходил ко мне перед Туром, он боится бунта в Дистриктах. Он думает, они не верят в нашу любовь… задыхаясь произношу я и понимаю, что я и сама в нее то не верю. Хочу поверить, но не могу. По словам того же Мелларка, мы только начинаем постигать азы дружбы. Морщусь как от нестерпимой боли и понимаю, что с каждой секундой все ближе и ближе к грани. Один неверный шаг — упаду // допущу ошибку. Голос срывается, слезы застилают, не хватает воздуха. Сердце отчаянно бьется внутри, качая кровь. Хочу лишь пережить этот Тур, но и тут Эбернати спускает с небес на землю. Горько усмехаюсь. — Этот поезд — вся ваша жизнь. Слова доходят до сознания не сразу, оседают пеплом в горле, песком в глазах и водой в легких. Запускаю пальцы в волосы и даю волю слезам. Плевать, что увидят, плевать…

МНЕ БЕЗ ТЕБЯ ТАК ТРУДНО НАЧИНАТЬ,
Я БЕЗ ТЕБЯ ФИНАЛА НЕ ОСИЛЮ,
НО КАК ЗАСТАВИТЬ СЕРДЦЕ ЗАМОЛЧАТЬ?

+1

8

Господи,
я не верю в тебя.
Совсем не верю в тебя.
Но она говорила, что ты отвечаешь каждому.
И вот, я стою у врат твоих,
больное твое дитя.

Где-то в другом мире другой Пит, имя которого не прозвучало на весь Панем, все так же влюбленный в другую Китнисс, пишет ей стихи, посвящает прозы, стоит за прилавком, вытирает руки о фартук, тайком ловит ее взгляды, замечает на периферии зрения гибкий стан девушки, ее туго заплетенную косу и скромную улыбку, что редкой гостьей появляется на ее лице. Тот Пит все так же скромен, его мать любит, а девчонки не бросают завистливые взгляды, когда он проходит мимо, в толпе касаясь ее плеча своим,бросает неловкое "прости". Все случается не по графику, но точно в срок. Она роняет книжки и тетрадки, ручки с карандашами бегут своей дорожкой по школьному коридору. Звучит последний звонок — все дети рассыпаются, как горошины из банки, это последний урок и все остальное становится не важно. Весь мир сжимается до одного человека, когда их ладони соприкасаются над какой-то книжкой. Его обжигает, ее — опаляет летним зноем, жаром, пожаром, первой любовью, последней любовью. Он улыбается — искренне и широко, словно поймал в зеркало солнечный зайчик, она — вторит ему. Уголки ее губ поднимаются вверх. Они переплетают пальцы, о чем-то говорят, свободными руками ловят остатки карандашей, резинок и красок. Становится не важно, что она — девчонка из шлака, что ее ладони немного грубы от постоянно натянутой тетивы, а спина часто болит от выжидания добычи в лесу. Совершенно все равно, что он — ребенок почти из элиты и таким как они никогда не быть вместе, не жить, не дружить, не любить. Таких как они не тянут к алтарю, а лишь ко дну, словно две разные субстанции — масло и вода жалеют слиться в одно. Другая Китнисс делает шаг первой. Он обвивает ее талию. И они целуются. Другой Пит признается, что она сидит где-то у него внутри и они танцуют под ритм собственных сердец, что стучат как одно. Время закручивается в спираль, за спиной бушуют стихии, но этот вечер тих и практически невесом. Лучи уходящего солнца падают им на плечи, когда они, взявшись за руки, выходят из здания школы.

Я не прошу огня, не прошу пищи страждущим.
Но если не будет ее,
значит — не будет меня.
Не станет мира, солнца, земли и неба.

В этом мире Пит Мелларк машет ладонью, встречая весенний Капитолий. Здесь всегда — весна, чаще, чем остальное время года. Богачи больше платят, когда в воздухе витают эндорфины нездорового счастья — поясняет Эффи. Мне не хочется думать о хмуром личике Китнисс, с каким взглядом она провожает мою спину, как нахмурившись сидит в своем кресле и какие мысли окружают ее. Не хочется думать о собственной смерти и никудышней, короткой жизни. Нам отведено три дня. Каких-то три дня, в течении которых на нас будут пялиться, тыкать жирными и худыми пальцами в экран, выбирать трибута сильнее и красивее, в которого вложат деньги, сделают ставки, вовсе не задумываясь об истинной цене вдохе-выдоха. Здесь все напыщено, не правильно, слишком пестро, слишком ярко и все ощущается остро. Можно на минуту подумать о том, что детям выпала возможность пожить в роскоши, стать частицей знати, попасть в сказку, стать принцем и принцессой. Но эта сказка — кровавая, в конце не будет хэппи энда, даже для одного. Ему придется всю оставшуюся жизнь прятать скелеты в шкафу, раз в год все дистрикты будут доставать их, полировать, омывать кости убиенных и одевать на победителя, что бы тот сверкая в своих доспехах, ликовал смерти убитым его рукой. Не для слабонервных. Жизнь вообще, с зубами, острыми, как клыки, цепляется в шею. "Пока дыши, а там — посмотрим" — шепчет предназначение мне на ухо. Китнисс Эвердин — героиня не моего романа, она совершила по-истине героический поступок, я же постарался отсрочить ее смерть на несколько минут. Мы выходим из вагонов, нас окружают полукругом восхищенные лица подвигом добровольца, Эффи и охранники стараются оградить нас от ненужного внимания. Я патокой и медом разливаюсь перед Китнисс, но та не слышит, не видит и не ощущает меня. Хэймитч бросает косой взгляд на меня, когда я в очередной попытке пытаюсь заговорить с ней. Вечером, после пыток воском, духами, новой одеждой, удобными ботинками, чужими руками и глазами, которым смотрели и прощупывали меня, как неизлечимо больного, равнодушно касались даже самых интимных мест, вырывали ненужные волосы, покрывали кожу тальком и эссенциями, втирали крема и мази, от чего я стал похож на лощеную куклу, ментор заведет один из серьезных разговоров и даст совет. Что бы я перестал себя вести с Китнисс так, словно хочу ей понравиться, просто должен оставаться самим собой — искренним и настоящим. Вся команда кажется профессиональной, я заливаюсь румянцем, когда меня просят раздеться, отшучиваюсь. Их холодные глаза затянут льдом и он тает от каждой моей шутки. Цинна с золотой подводкой больше мне не кажется чужой и безликой фигурой. От него даже веет домой. Он обещает, что мы сгорим. От этой фразы не веет угрозой, скорее добродушным обещанием и подарком великодушным. Облачает меня в черный, говорит, что огонь будет добрый. А я пекарь, не раз обжигался, когда хватался до раскаленных противней. На ладонях, локтях и даже коленях хранятся отпечатки пламени и костров — от печи, от открытого огня, от разгоряченных железных плит. Лишь киваю, когда мужчина рассказывает о хрупкой конструкции и тоже дает совет — я пойму, когда нажать на кнопку. Я хмыкаю, словно оказанное доверие велико для такого мальчишки, как я. Ведут к закулисью, ставят рядом с Китнисс. Она одета так же в черное, на голове — сложнейшая из кос, я глупо улыбаюсь ей, что-то говорю. Она снова не замечает меня, словно я прозрачный, словно я — стекло. У нас уже созрел план, необходимо правильно подать себя, раскинуть карты так, что бы все поверили. Чувствую себя так, будто пожар тушу бензином, когда колесница начинает ход. Черные лошади несут нас на площадь под рев слегка уставшей публики. Мы — последние, через час, второй они разойдутся, оставив улицы пустынными. Ведущий объявляет наши имена. Я касаюсь ладони Китнисс, та отбрасывает ее, как ядовитую змею. Понимаю, что поступаю правильно, превозмогаю собственную боль, наступая на горло ущемленному чувству, ведь она только что меня отвергла, сцепляю снова наши пальцы.

Костров горящих,
дорог,
разморённого дня.
Все исчезнет.
Как будто
его
и не было.

float:right — Им понравится, — не придумываю ничего глупее, чем это оправдание. И когда наши руки поднимаются в воздух, вспыхивает пламя. Все в восторге, все ликуют, площадь заходится в крике. Мы сплочены больше, они такого еще не видели. Публике это нравится. Мою же вторую ладонь ласкает огонь, лижет ее, оставляя красные пятнышки, въедаясь едва ли не до костей, чем отрезвляет ее присутствие и переплетение наших пальцев. Я почти что счастлив. Почти. После, когда нас спускают с колесницы, мы расходимся по собственным комнатам, где снимают с нам черные и не обожженные костюмы. Какая-то девушка порхает над моей рукой, втирая безболезненную мазь. Она щипется, я снова о чем-то шучу, мыслями возвращаюсь к ощущениям ее мягкой ладони в моей. Мне даже не хочется принимать душ, но я следую в ванную, оставив в комнате пейзаж восходящего солнца, как надежду на что-то.А после поднимаюсь на крышу. Мысли о суициде за эти сутки в голове возникали не раз, но нам не позволят вот так покончить с жизнь, лишив публику хлеба и зрелищ. Мне просто нужен глоток свежего воздуха. Просто нужно пространство, где я не мальчик из муки и воды, не тот, кого под окном на рандеву вызывает госпожа Смерть, не тот, кому написано умереть через три дня, не тот, кто скоро окажется на новой Арене, а имя развеется по ветру, а просто Пит Мелларк, хоть на пару часов побыть собой, без лживых улыбок и не нужных слов., без посторонних глаз и молчаливых зрителей. Я сажусь на плед, который принес с собой, подбираю под себя ноги, откидываюсь и смотрю на звезды. Загадывать желание бессмысленно, но я загадываю, когда одна из небесных светил падает, чертя в черном небе полосу.
---
По топям болотным пройду,
босой и незрячий.
По пескам пустынным
проползу ящером.
Я ищу ее. Ищущий да обрящет.

Где-то в другом мире другой Пит, который не проходит пыток и не знает таковых, запускает пальцы в тесто, создает новый рецепт. Мать больше не похожа на цербера, который вылизывает собственных щенят, а ласки и любви на младшего из выводка — не хватает. В другом мире, в другой вселенной и даже в другом космосе, она кладет свои ладони на его плечи, стирает муку с щеки, хвалит, о чем-то щебечет. Мимо проходит другая Китнисс, на ее плече тяжела ноша — с леса тащит оленью тушку. Другой Пит бросает все дела, под одобрительный кивок матери выбегает из пекарни, предлагает свою помощь девушке. Та улыбается, немного стеснительно, ведь им почти по семнадцать, они часто пересекаются в коридорах школы, даже ходят на общие пары. В общем — знакомы. Сердце в груди стучит, как посаженная в клетку маленькая птичка. Тяжелая ноша оказывается на плече другого Пита, а другая Китнисс, немного привыкшая к его компании, рассказывает об охоте, хвастаясь добычей, ведет на рынок, где девушка удачно продает мясо, шкуру и внутренности. Она довольная, а когда улыбается, то на ее щеках появляются восхитительные ямочки. Вокруг шумно, и все так привычно и правильно, когда ее рука находит его руку, когда пальцы нервными окончаниями касаются друг друга и кажется, что родилась целая вселенная от одного касания. Другая Китнисс смеется, другой Пит шутит. Им вместе хорошо и весело и не стягивает грудь шнур обязательств, смертей и Голодных Игр. В этом мире нет места подобного рода действительности. Они отходят от рынка, другой Пит покупает другой Китнисс петушка на палочке и желтый бумажный цветок. Другая Китнисс счастлива, действительно счастлива — это видит другой Пит в ее глазах. В них сияют звезды, тысячи, миллиарды, миллионы звезд. Другая Китнисс Эвердин, в жизни которой все хорошо, а Гейл — просто лучший друг, не влюбленный в нее, первой наклоняется и целует другого Пита. Другой Пит ею любимый, другая Китнисс им любим.

Я был ее рыцарем,
и, если хотите — любовником.
Самой опасной воительницы
двадцать седьмого округа.
Мы были неразлучны с детства -
бездомные Джейн и Джонни.
Слепленные из одного теста.
И никого
кроме.

В этом мире поезд стрелой уносит нас к неизбежному. С каждой пройденной милей, с каждым стуком колес мы приближаемся к огромному и большому, к тому, от чего не возможно убежать. Главное чудовище, первый монстр среди монстров послал за нами карету, но прежде чем будет подано главное блюдо на стол, публика должна порезвиться. Сначала зрелищ. Много, что бы все захлебнулись в притворном смехе, утонули в притворном обожании. Но здесь, в маленьком копе мне уютно и тепло. Я вижу в ее глазах отголоски прошлых Игр и я служу как напоминание о том, что случилось тогда, через что пришлось ей пройти, от чего отказаться и кем придется стать. Я не могу с ней играть в любовь, когда на деле мы не произносим не слова. Мне тяжело, невероятно тяжко дается этот спектакль, во влюбленных. Мне приходится навязывать свои чувства, свою любовь девушке, которая этого не желает, а когда мои губы касаются ее, то думает о другом. Я не могу с ней быть врагами, когда по ночам слышу ее крик и ноги сами несут к ее купе, отпирают двери и забираются в ее кровать. Эффи кривит губы, ее брови поднимаются выше накрахмаленного розового парика, она произносит "это же не прилично". И нам бы залиться краской смущения, но мы глупо хихикаем, когда она пропадает из нашего поля зрения. Капитолийка, жительница столицы, которая наверняка не раз переступала рамки приличия, омывала собственные ноги в водоемах, переходила дорогу в неположенном месте, сейчас шикает на нас. Мы забываемся беспокойным сном. Я просыпаюсь первым — в пять утра, будни пекаря дают о себе знать. Наблюдаю за движением ее сомкнутых глаз, за спокойствием на лице, что редко с ней бывает.

И мне казалось,
(пусть это невозможно),
что ее сердце билось еще быстрее,
под моей ладонью, осторожно
прижатой к ней,
лежащей в моей постели.

float:left Мои губы трогает улыбка, когда Китнисс признается в том, что ее любимый цвет — зеленый. В этом вся она, что почти не удивительно. Зеленый, как листья на ветках весной, когда земля отходит от сна, когда снег тает. Зеленый, как луга, покрытые желтыми одуванчиками, белыми соцветиями других цветов, на которых пасется скот. Зеленый, как хвоя, как деревья, как все то, из чего соткана она — из правды, решительности, самоотверженности.
— А мой оранжевый. Но не такой яркий и кричащий, как волосы Эффи. Плавный и теплый, как восход солнца, как обещание. Как вера, как признание. Когда солнце, после темной и страшной ночи, поднимает свои робкие лучи и вся чернь растворяется в ней. Вот такой оранжевый. — Мы еще какое-то время сидим, я больше не пытаюсь завести разговор. Кажется, лед между нами тронулся. Просто наслаждаюсь ее обществом, а не осуждением, что я являюсь тем осколком, что впился в сердце и не вытащить без последствий для собственной жизни. Между нами тишина, тихая и добрая. А после появляется Эффи и мы снова повторяем сценарий из карточек.
float:right Одна из первых остановок — Одиннадцатый, с которым Китнисс связана если не сердцем, то душою. Мы стоим на сцене, за нами — Эффи, Хэймитч и миротворцы, которые одеты в белое. На противоположном конце стоят две семьи — мать с пятью крошками-детками, что там похожи на Рут, и родители Цепа. На нас с огромных экранов смотрят умершие трибуты. В карточках написано, как рады, что имели честь быть знакомы с ними. Холодный, сухой, ничего не значащий текст. Тишина на площади. Лишь тихий плач сестер Рут и ее матери, мокрыми глазами смотрят на нас, ожидая нечто большего. Первой сдается Китнисс. Она запинается, не в состоянии прочитать и строчки. Я беру ее карточки, на пятой предложении понимаю, что буквы расползаются предо мной в разные стороны. Смотрю на Китнисс, перевожу взгляд с ее растерянного лица на лица тех, кто похоронил своих родственников и видел их смерть воочию. Говорю не по сценарию, откладывая карточки в карман. Я говорю о том, что сожалею, что им пришлось познать такую судьбу и они были действительно хорошими ребятами и Цеп, и Рут. И обещаю им по тысячи от наших ежемесячных жалований как Победителей. Старик, чье лицо покрыто морщинами и впадинами, поднимает руку вверх, с двумя зажатыми пальцами, свистит три ноты песни сойки-пересмешницы, как раздается выстрел — один их охранников в белом его убил за своеволие. Нас окружают плотным кольцом, Хэймитч зол и не недоволен. В вагоне происходит сцена — Китнисс плачет не просто навзрыд, она ревет и извергает весь спектр эмоций, который сейчас чувствует. Она не хочет связывать мою жизнь со мной, не хочет быть моей наигранной подружкой, мнимой невестой, не хочет, что бы люди страдали, не хочет, что бы кто-то умирал. Она просто не хочет больше находиться в моем компании. Я тоже устал. Оставляю ее одну, проявляю малодушие. Те же эмоции, только противоположные ей душат меня. Я не хочу, что бы Китнисс заставляли любить меня, что бы диктовали ей чужую волю и не давали права выбора. Не хочу, что бы любимый человек считал меня удавкой на шее и давился моей любовью. Ведь ей тошно от меня и моих чувств, от всей картины в общем. "И даже наша дружба была надуманной и неправильной" — шепчет мне подсознание.
Господи,
я не верю в тебя.
Совсем не верю в тебя.
Но вот я у врат твоих,
и на шее болтается крест.
Ей осталось дышать четыре дня.
Поэтому прошу:
забери меня,
вместо.

+1


Вы здесь » uniROLE » uniVERSION » листьями воспоминаний